Если воняет, накрой крышкой

Сегодня у нас были уроки иностранных языков, и, похоже, мой дворянин-наставник снова должен был смениться. Так происходило почти со всеми предметами, кроме истории, которая оставалась исключительно обязанностью пфальцграфа Водедта. Впрочем, всё это было целиком моей виной. Стоило мне почувствовать, что уроки скучны, повторяются или попросту являются пустой тратой времени, — я сбегал. В смысле, я ведь император. Кто меня остановит? С точки зрения канцлера и министра церемоний, моё прогуливание уроков внушало куда больше спокойствия, чем страсть к образованию. А с моей точки зрения пусть они и дальше держат защиту опущенной, большое им за это спасибо. И, признаюсь, с Тимоной рядом, который постоянно закачивал в воздух прогорклую ауру, у меня было ещё больше причин свалить. Рядом с ним я искренне опасался за свою безопасность. Сегодня, однако, он перекрыл вентиль в тот самый миг, когда в комнату вошёл новый наставник.

— Рад чести познакомиться с Вами, Ваше Величество. Меня зовут Фредерик ле Нен.

А, понятно. Это был его отец. Если рассматривать черты лица по отдельности, сходство между отцом и сыном было заметно, но если у Тимоны они сложились в поразительно андрогинную красоту, то в суровой конструкции старшего ле Нена никакой двусмысленности не оставалось.

— С сегодняшнего дня я буду Вашим наставником по иностранным языкам. Для меня честь обучать Вас, Ваше Величество.

О, какой безупречный поклон. Это я ценил. Хотя ещё больше оценил бы, если бы он забрал своего сына из моей жизни. Не то чтобы я мог такое сказать. Особенно учитывая, что барон Фредерик ле Нен состоял в кармане у регентства.

＊＊＊

Я не ждал от барона ничего особенного: всё-таки фракционный дворянин. Но его уроки оказались и добросовестными, и всесторонними. И! Самое главное! Он учил меня буквам! Всё прощено! Убийственное намерение Тимоны? Да кому оно теперь интересно?! Чёрт, кто бы мог подумать, что я так обрадуюсь возможности учить то, что хочу. Даже захотелось отчитать себя из прошлой жизни — вот уж кто терпеть не мог учёбу.

Была, правда, одна проблема: дворяне, наблюдавшие за моими уроками. Взгляды, которыми они одаривали барона, были… ну. Скажем так, на него очень явно давили, чтобы он перестал учить меня читать и писать. В таком случае почему он продолжал? У меня появилось нехорошее предчувствие, но пока я мог только ждать и наблюдать.

Мои дни постепенно вошли в режим: я серьёзно относился к иностранным языкам, истории и верховой езде, а от изящных искусств и теологии сбегал. В основном я делал это так: садился на коня и шатался по владениям. Мне хотелось читать книги или самостоятельно изучать историю и языки, но нельзя было слишком явно демонстрировать интерес. Благодаря этому за мной закрепилась репутация страстного наездника — что, вообще-то, было не совсем неправдой. Разъезжать рысью на лошади оказалось весело… и, повторю, лошади не могут ударить тебя ножом в спину.

Разумеется, выйти за пределы императорского домена я не мог: он со всех четырёх сторон был окружён стенами, да ещё и с выставленной стражей. Меня это устраивало, потому что сбегать я уже не планировал, но как будущий правитель я всё же хотел увидеть, как живут мои подданные. Ну да ладно. Когда-нибудь ограничения ослабят — тогда и выйду наружу.

Сегодня я прогуливал урок теологии и занимал себя тем, что гонял коня по огромному пустому участку. Гонял — громко сказано: быстро ездить мне пока не разрешали. Максимум, что власть имущие готовы были терпеть, — рысь. К слову о том, чего мне не позволяли: лошадь каждый раз выдавали другую. Похоже, привязываться мне тоже не полагалось. Наверное, они боялись, что это повысит мои шансы на побег.

Кстати, охрану мне выделяла фракция канцлера. Хотя уроками верховой езды распоряжалось регентство, формально сегодня у меня была теология. То, что я сбегаю с занятий и уверенно иду к идиотизму, никого особо не тревожило, но не дай небеса, если фракции позволят друг другу хоть какое-то незапланированное время со мной.

Какая разница. Сейчас нужно было наслаждаться приятной конной прогулкой. У меня давно было место, которое хотелось как следует рассмотреть.

Если идти на восток от особняка, где я жил, можно было выйти к до глупости огромной вилле-дворцу, в которой шестой император заперся на склоне лет. Я уже говорил, что строительство до сих пор не было завершено? Но интересовала меня не сама вилла, а высокая башня за её восточной стеной. Для военного назначения она была слишком тонкой, и с первого же взгляда пробудила моё любопытство.

Я повернулся к ближайшему из охранников, какому-то дворянину.

— Ты. Э-э…

Нет, имя не приходило в голову. Стойте, нет, вертится на языке… граф Бунра? Точно, он был капитаном имперской гвардии. Поэтому-то и охранял меня. Ну конечно. Похоже, он заметил, что я забыл его имя: бровь у него недовольно дёрнулась.

— Юбер ле Аллеман, Ваше Величество. Граф Бунра.

Угу. Да. Не запомню. У канцлера таких прихвостней десятки.

— Именно. Скажи Нам, граф Бунра, что это за башня?

Я указал рукой.

Лицо графа тут же озарилось восторгом.

— Ах, эта башня? Это темница женщины, которая не совершила никакого греха.

О, значит, всё опять туда. Почему мне казалось, что всё вечно возвращается к регентше?

— Её зовут Вера-Сильви ле Шапелье. Она дочь графа Шамно и была наложницей Вашего отца, Ваше Величество.

— Мы уже слышали нечто похожее.

Воспоминание с похорон — то, что я никогда не забуду. То, чего я не мог забыть. Из-за моего рождения регентша получила власть, а вместе с ней бессрочно заточила двух женщин.

— Вы, должно быть, говорите о леди Норн де Аллеман, дочери маркиза Мардрузы.

Погодите. Аллеман…?

— Дом Бунра состоит в дальнем родстве с маркизом. Как родственник леди Аллеман, я был поражён глубочайшим горем при её кончине. Именно поэтому моё сердце так болит за леди Шапелье, которая страдает от той же участи.

Вот теперь ясно. И всё же я был впечатлён тем, как он выдавил такую фразу с совершенно невозмутимым лицом. Я ни секунды не сомневался, что ни к одной из этих женщин он не чувствовал ровным счётом ничего.

— Бедняжка.

— О! Ваше Величество тоже так думает? Разве не ужасно то, что совершила леди-регентша?

Если ты правда так считаешь, сотри улыбку с лица. Ты ведь очевидно просто добываешь из моих слов политические боеприпасы.

— Мы передумали. Поедем.

Меня мутило. Из-за злобы регентши, из-за всей этой политической грызни и больше всего — из-за моего собственного бессилия. Я даже одной-единственной запертой женщине не мог помочь.

＊＊＊

В последнее время даже уроки истории стали скучными. Не поймите неправильно: к методике пфальцграфа у меня претензий не было. Просто мне никак не удавалось воодушевиться деяниями каждого прошлого императора. Особенно потому, что версия была выбеленной — без сомнения, результат давления фракций. Именно поэтому большую часть времени я использовал для тренировки чтения и письма. Пфальцграф позволил мне читать исторические тексты и делать записи на бумаге, сказав, что это поможет лучше запоминать. Дворяне из фракций, сидевшие на надзоре, едва ли могли пожаловаться: не он же научил меня буквам.

Пока мы дошли до третьего императора. Первым, конечно, был Кардинал, Императорский Paterfamilias. Его наследие было столь велико, что даже простолюдины избегали называть детей его именем, чтобы не проявить неуважение к памяти. Кого ни спроси, он был образцовым мудрым правителем. Вдобавок, похоже, он весьма ловко управлялся в схватке. Хотя, возможно, это было слишком мягко сказано: по некоторым рассказам, он сражался со всей силой и яростью божества во плоти.

Император Кардинал за один год отвоевал земли династии Поздних Гиолусов и, не теряя темпа, дошёл до столицы династии Сельдонуа — Хальро. Он провозгласил себя императором на холме Основателя — другими словами, в двух шагах от того места, где я находился сейчас, — а затем сам объехал свою страну вдоль и поперёк, чтобы известить народ, тем самым закрепив церемонию Дня основания.

По моему прочтению, он провоцировал династию Сельдонуа. В конце концов, он — император — явился на передовую, а потом просто уехал. Когда их армия это увидела, она собрала силы и атаковала, только чтобы он, услышав новости, поспешил обратно на поле боя, окружил их войска и уничтожил. Стратегия была невероятно искусной — почти настолько, что мне не хотелось в неё верить.

Но правда состояла в том, что всего за девять лет император Кардинал затем завоевал ещё четыре государства, объявивших независимость после падения династии Ранних Гиолусов. Как ни крути, слишком быстро. И если этого мало, говорили, что он ни разу за всю жизнь не проиграл на поле боя. Честно говоря, это настолько выходило за пределы простого таланта, что начинало пугать.

Из всех государств на землях старой Ротальской империи ему оставалось покорить только королевство Агинкарль и королевство Теянаве, но тут непобедимый полководец пал от болезни и умер. Его преемником стал император Эдуард I Тучный. Как старший сын Кардинала, он быстро принудил королевство Агинкарль к вассальной зависимости и завоевал королевство Теянаве. При нём была завершена новая имперская столица, которую он назвал Кардиналом в честь отца. Однако он внезапно умер в молодом возрасте — тридцати восьми лет.

Третьим императором стал его младший брат, император Карл I Удачливый. Он отразил гарфурское вторжение. На этом, пожалуй, всё. Я видел в данных мне исторических рассказах огромные, намеренно оставленные пробелы. Ничего страшного: я знал, что решение принимал не пфальцграф Водедт. Пока мне оставалось лишь верить, что когда-нибудь я узнаю эти подробности, и послушно слушать его лекцию.