Желание и узы

Герхард и Клаудия разговаривали в переговорной господского особняка. Обычно они встречались бы в мастерской Герхарда, но сейчас Джосер усердно занимался там обучением зачарованию, и мешать ему не хотелось. Да и, если уж на то пошло, превращать такую маленькую мастерскую в постоянное место для совещаний было странно с самого начала.

— Какую репутацию принцесса имеет в столице? — спросила Клаудия, и на её нежном красивом лице проступило беспокойство.

Перед тем как Герхард отправился с графом в королевскую столицу, она попросила его держать ухо востро и узнать, не всплывёт ли что-нибудь о принцессе Листилл, с которой Клаудия за последние месяцы успела довольно сблизиться.

Герхард мрачно покачал головой.

— Боюсь, ничего хорошего. Похоже, дело даже не в настоящей ненависти. Люди просто считают, что о ней можно говорить всё что угодно.

— Господи, что с ними не так…

— Слухи, переходя из уст в уста, редко становятся добрее. Получив возможность пустить по ветру собственную выдуманную реальность, люди делают её как можно жестокее, чтобы привлечь побольше внимания. Такое вот развлечение праздных людей.

Герхард был не так связан с принцессой, как Клаудия, но всё равно хотел, чтобы она была счастлива. Судя по всему, он не смог скрыть раздражение, накопившееся после общения со столичными жителями.

— Среди худших слухов были и такие, будто она сбежала к границе, чтобы тайно родить ребёнка, зачатого от одного из бандитов.

— Как смеют люди, которые даже на границе ни разу не были… люди, которые даже принцессу не встречали, — нести такую мерзость…

— Это разговоры среди тех, с кем мог прямо поговорить такой низкий зачарователь, как я. Уверен, среди высших кругов всё ещё хуже.

— Слышать такое… тяжело.

— К сожалению, дальше, боюсь, будет только хуже. Теперь, когда в руках короля оказалась та невероятная катана, он, похоже, обрёл немалую уверенность. Скорее всего, из-за него трений между ним и самыми могущественными семьями королевства станет ещё больше. Но напрямую критиковать самого короля они не смогут: это всё равно что попросить повесить себя за измену.

— Значит, они ударят по принцессе.

— Именно.

Клаудия стиснула зубы. Ей нужно было в ближайшее время снова встретиться с Листилл на границе.

Герхард понимал её чувства, но и терять Клаудию как важный ресурс владений Шандера ему не хотелось. Будущее было неясным, а Клаудия и Лутц были вассалами графа, не принцессы Листилл. Похоже, Клаудия всё ещё неверно понимала своё место в общей картине.

Позади них внезапно открылась дверь. Они обернулись и увидели хозяина замка, Максимиллиона. Следом за ним вошёл его гость, маркиз Беовульф Эльденбургер.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, мы сейчас же освободим комнату. — Герхард поднялся со стула.

Максимиллион поднял руку, останавливая его.

— Нет, всё в порядке. Оставайтесь на месте. Вы как раз вовремя: мы собирались обсудить дело, которое касается и вас двоих.

С Клаудией ситуация, возможно, была иной, но Герхарда он всё равно собирался позвать. Разница в их общественном положении была велика, однако заставлять Герхарда чувствовать себя так, будто тот обязан ускользнуть из комнаты в тот же миг, как граф вошёл, было бы жаль.

Беовульф плюхнулся на стул.

— Я хочу, чтобы вы сделали мне катану, — сказал он без всякого приветствия.

Похоже, возможности отказаться им не давали. Герхард и Клаудия обменялись взглядами.

Похоже, это придётся принять…

Очень похоже…

Они оба понимали, что уже какое-то время откладывали просьбу маркиза. Теперь, когда подношение королю было закончено, оправданий у них не осталось.

Максимиллион тоже кивнул им, словно говоря: смиритесь со своей судьбой.

— Понимаю. Мы с радостью примем ваш заказ. Есть ли у вас особые пожелания по размеру и форме?

— Кажется, я уже достаточно ясно изложил свои пожелания, разве нет? — В голосе Беовульфа прозвучала немного мстительная насмешка.

Однако Герхард прекрасно помнил заказ. Маркизу нужна была невероятно острая катана, подходящая его огромному росту.

— Хорошо. Могу ли я понимать это так, что ваши пожелания с того времени не изменились? — спросил он, давая понять, что всего лишь уточняет.

Беовульф на мгновение задумался.

— Есть кое-что. Это не совсем конкретное указание, скорее ориентир. — Беовульф начал рассказывать случай из своего прошлого. Эту историю он уже рассказывал Максимиллиону наедине.

Около двадцати лет назад в земли маркиза пришёл кузнец катан и предложил им катану. Пока они смотрели демонстрацию её невероятных возможностей, пьяный брат Беовульфа расколол катану надвое. В результате кузнеца изгнали из владений.

Мысль о том, что если бы в тот роковой день они наняли того кузнеца, то теперь именно владения Эльденбургеров, а не владения Шандера прославлялись бы в мире оружия, всё ещё вызывала у Беовульфа досаду. Он злился не только на глупого брата, но и на отца, который назвал изгнание кузнеца неизбежным компромиссом.

— Так вот, больше всего на свете мне хотелось бы получить ту катану, которую я тогда так и не смог взять в руки. Катану, способную с лёгкостью рассекать валуны и доспехи.

Клаудия тихо слушала его рассказ и вдруг склонила голову набок. Ей показалось, будто она уже слышала похожую историю, и вскоре она вспомнила, от кого именно.

— Скажите, а эта история случайно не про папу Лутци?

— Что вы сейчас сказали?! — Беовульф перегнулся через стол.

Клаудия немного опешила: ей казалось, что это открытие всё-таки не настолько невероятно, чтобы реагировать так резко.

— Просто… я слышала похожую историю от Лутци.

Руфус, отец Лутца и его учитель в кузнечном деле, когда-то был изгнан из особняка одного дворянина. После этого он скитался по стране, пока наконец не осел во владениях Шандера. Там он работал за стенами города как нелицензированный кузнец, брал заказы у лесорубов и бедных крестьян, чтобы сводить концы с концами. В конце концов он утратил всю страсть и всякое стремление к своему ремеслу.

Своего единственного сына он обучил всему, что знал о ковке катан, но ни разу не попытался выковать катану ради собственного удовольствия. Самое большее — делал что-нибудь в качестве образца для Лутца, да и то потом переплавлял.

Истории совпадали. Выслушав всё, Беовульф тяжело вздохнул. В груди у него укоренилось глубокое сожаление и чувство вины — и вместе с ними едва заметное облегчение. Даже после изгнания из владений Эльденбургеров тот человек продолжал жить. Он сумел передать своё потрясающее мастерство сыну. В этом открытии Беовульф почувствовал какое-то искупление.

— И что сейчас делает Руфус?

— Боюсь, он умер от болезни несколько лет назад.

— Мне жаль это слышать…

Беовульф и раньше подозревал, что Лутц может быть как-то связан с тем кузнецом. В конце концов, на континенте было не так уж много людей, способных назвать себя полноценными кузнецами катан. Но теперь, когда подозрения подтвердились, сдерживаться он уже не мог.

— Хорошо, я иду в мастерскую Лутца.

— Прямо сейчас?

Он и правда был человеком нетерпеливым. К тому же было крайне странно, что маркиз лично отправляется к низкому ремесленнику. Он ведь мог просто вызвать его в замок.

— Давайте пошлём за ним кого-нибудь, — сказал Максимиллион, предложив очевидный для любого дворянина вариант.

Однако Беовульф отверг эту мысль сразу.

— Проведите меня туда.

Он тут же поднялся со стула и вышел из переговорной.

Понимая, что отпускать его бродить одного нельзя, Клаудия сказала:

— Я пойду за ним.

Она слегка поклонилась Максимиллиону и сама выбежала из комнаты.

— Что сейчас вообще произошло? — спросил Максимиллион, склонив голову набок.

По правде говоря, Герхард тоже понятия не имел.

Лутц был в мастерской и точил топоры. Это был заказ от его давних клиентов, лесорубов из поселения. Прежде всего он был кузнецом катан, но в последнее время чувствовал, что и в заточке стал куда лучше.

— Ну вот.

Лутц осмотрел лезвие только что законченного топора и удовлетворённо кивнул.

Работа, которой можно гордиться, всегда приносила приятное чувство. Раз уж он взялся, можно было заодно немного привести в порядок и рукоять. Бесплатно, конечно. И тут он услышал, как кто-то отпирает входную дверь.

Основную часть работы он только что завершил, поэтому поднялся от рабочего места и направился туда.

Дверь открылась. На пороге стояла его любимая жена, но настроение у неё почему-то было не слишком радостное.

— Привет, дорогая, с возвращением.

— Лутци, у нас новый клиент. Очень жаль, но поцелуи в честь моего возвращения, боюсь, придётся отложить до следующего раза.

Заглянув ей за спину, Лутц заметил мужчину, которого, как ему казалось, он уже где-то видел, а вместе с ним — нескольких рыцарей-охранников.

— Тебя опять арестовали?!

— Ну, что-то вроде того, наверное.

Лутц не понял, что она имеет в виду. Похоже, Клаудия как раз думала, как бы лучше объяснить ситуацию, но мужчина протиснулся мимо неё и вошёл в дом.

— Я Беовульф Эльденбургер. Полагаю, давно не виделись, Лутц.

Только когда мужчина назвал своё имя, Лутц вспомнил: это был маркиз, с которым часто работал Максимиллион. Имя он слышал много раз, но лично встречался с ним лишь мельком на церемонии заключения мира.

— А, рад вас видеть. Я кузнец катан Лутц…

Произнеся этот неловкий ответ, Лутц снова попытался осмыслить происходящее — безуспешно.

Они поднялись по лестнице и собрались за столом на втором этаже. За этим столом уже сидело немало странных гостей, и немало новых заказов на оружие было принято именно здесь. Но маркиза за ним Лутц, конечно, никогда не ожидал увидеть.

Лутц и Клаудия сели рядом, маркиз Беовульф Эльденбургер — напротив. Двое рыцарей стояли чуть поодаль, но продолжали недовольно сверлить Лутца и Клаудию взглядами. Остальные рыцари ждали у входа.

Зная обстоятельства обеих сторон, Клаудия ловко объяснила, что произошло, и рассказала о связи с отцом Лутца.

Когда она закончила, Лутц забыл о гигантской разнице в положении, ударил кулаком по столу и впился в Беовульфа убийственным взглядом.

— Это вы изгнали моего отца?!

Лутц знал, что отец сильно пострадал из-за идиотских решений одного дворянского дома, но никогда не слышал, какой именно это был дом. И теперь человек, положивший конец жизни его отца как мастера, сидел прямо перед ним.

В ответ на почти убийственный взгляд Лутца рыцари схватились за оружие.

Казалось, одно движение могло стать искрой драки, но Клаудия замахала рукой, стараясь развеять недоразумение.

— Лутци, катану по пьяни сломал его старший брат. Решение изгнать твоего папу принял прежний глава дома, не Беовульф.

— Он всё равно один из них…

Меньше всего Лутц хотел выместить злость на Клаудии, поэтому сдержал себя насколько мог.

— Мне очень жаль… — слабо сказал Беовульф, увидев, к чему привела беспечность его семьи для Лутца.

Лутцу послышалось? Такой высокопоставленный дворянин — человек, который распоряжается крестьянами, словно те не больше муравьёв, человек, для которого ремесленники не более чем инструменты, — только что извинился? Да быть такого не могло. Лутцу было бы проще поверить тому, кто заявил бы, что видел лошадь, играющую на скрипке. Он застыл, приоткрыв рот от изумления.

Беовульф продолжил говорить так, словно исповедовался в преступлении.

— Я не смог остановить этих двоих. Конечно, это было естественно при такой разнице в силе между нами, но я мог хотя бы поддержать Руфуса из тени. В юности мне не хватило дальновидности это понять. А когда я осознал, что мог так поступить, никто уже не знал, куда ушёл твой отец.

Если бы Руфус продолжал ковать такие великолепные катаны, найти его было бы наверняка не так сложно. Однако он больше не возвращался в Гильдию и продолжал работать как нелицензированный кузнец, ведя тихую и ничем не примечательную жизнь. Попросить людей из других владений найти такого человека было невозможно.

Постепенно, видя, что Беовульф тоже жил с сожалением с того самого дня, Лутц почувствовал, как гнев внутри него стихает.

— Можно спросить вас кое о чём?

— О чём?

— Вы убили своего брата?

В королевстве это, по сути, было открытым секретом, но спросить настолько прямо значило выйти далеко за пределы неуважения. Рыцари сузили глаза и снова положили руки на оружие.

— Стойте, — приказал Беовульф рыцарям. Его голос прогремел властно и убеждённо.

Рыцари убрали руки с мечей и вытянулись так ровно, словно проглотили длинный шест.

Немного подумав, Беовульф снова заговорил.

— Да. Я убил его.

— В таком случае вы не враг ни мне, ни моему отцу. Напротив, возможно, мне стоит сказать, что вы — человек, отомстивший за него.

Лутц встал, достал из сундука нечто, тщательно завёрнутое в ткань, положил на стол и развернул. Внутри оказалась сломанная катана.

— О, это… — Глаза Беовульфа широко раскрылись от удивления.

Катана, которую он упустил возможность взять в руки больше двадцати лет назад, лежала прямо перед ним. В глубине души он всегда чувствовал, что заперт в клетке сожалений, но вдруг оказался свободен. Непонятная радость разлилась по всему его телу.

— Ты всё ещё хранишь её.

— Мой отец всегда держал её при себе и говорил, что это напоминание о болезненном уроке.

— Значит, он понимал, что это ещё не была совершенная катана?

Клинок был великолепен, но имел изъян: был слишком хрупок. Руфус прекрасно это знал. И всё же он так и не смог вернуть страсть к ремеслу и стремление создать нечто ещё выше.

Как бы великолепно ни был выкован клинок, с ним ничего нельзя сделать, если кто-то не оценит твою работу настолько, чтобы купить её. Руфус потерял всякую надежду на дворянство.

— Лутц, выкуешь ли ты для меня катану? — искренне спросил Беовульф.

Лутц лишь молча кивнул.

— Раньше я просил просто клинок как можно острее, но теперь хочу немного изменить заказ. То, чего я на самом деле желаю, — это увидеть, что случилось бы, если бы в тот день всё пошло иначе. Если бы мы сделали Руфуса личным кузнецом дома Эльденбургеров, если бы он продолжил совершенствовать ту катану, к какому шедевру он пришёл бы? Вот что я хочу увидеть.

— Я сделаю это. Всем своим существом.

Беовульфу понравился взгляд в глазах Лутца. Он мало понимал в мире ремесленников, но человеку перед ним можно было довериться. В этом он был уверен. Почувствовав, что дальнейшие слова бессмысленны, Беовульф лишь сказал:

— Оставляю дело в твоих надёжных руках.

И покинул мастерскую.

Рыцари поспешили за ним, всё ещё с совершенно растерянными лицами.

Комната снова погрузилась в тишину, пока Клаудия негромко не хихикнула.

— Странный поворот судьбы, не правда ли?

— Это работа, которую отец оставил мне. Я доведу её до конца.

Взгляд Лутца скользнул к сломанной катане на столе.

Если бы отца не изгнали из владений маркиза, если бы ему дали ещё один шанс, какую катану он бы выковал? Наверняка — нечто великое. Дом Эльденбургеров поднял бы руки в ликовании и воспевал бы её. Лутц собирался воплотить эту мечту в реальность.

— Ах да. Кстати о незавершённых делах… — сказал Лутц, будто только что что-то вспомнил.

Клаудия подозрительно посмотрела на него. Она не могла представить, что ещё они успели отложить.

— Кажется, мы упустили возможность для поцелуя в честь твоего возвращения.

Клаудии понадобилось немного времени, чтобы переварить слова Лутца, но вскоре она коротко вздохнула и приблизила лицо к его лицу.

— Иногда ты такой идиот, знаешь?

— Знаю.

Клаудия запечатала его болтовню поцелуем своих розовых губ. Горн мог подождать до завтра.

После ночи с Клаудией, немного утомительной, но вовсе не неприятной, Лутц сел перед ярко пылающим горном. Он был полон решимости: закончить работу отца — исполнить обещание, оборванное тем изгнанием. Всё это случилось ещё до рождения Лутца, но почему-то наполняло его ностальгией.

Отец одержимо стремился к максимально острому клинку и не справился с хрупкостью, возникшей из-за этого. Катана — оружие. Если она может так легко сломаться в самый нужный момент, как доверить ей свою жизнь? Если она не выдерживает жестокости боя, её едва ли можно назвать оружием. Даже если не получилось рассечь противника до конца, даже если клинок ударился о валун, он не должен гнуться или ломаться. Таков идеал, с которым сравнивают все катаны.

— Я развею все твои оставшиеся сожаления. Здесь и сейчас.

Лутц взял сломанную катану отца, на мгновение с тоской посмотрел на неё, а затем бросил в горн. Он расплавит её, разобьёт на части и снова превратит в катану.

До этого всякий раз, когда Лутца что-то тревожило, он перебирал мысли, глядя на ту катану. Теперь больше нет.

— Я выкую из неё величайшую катану в мире. Когда я это сделаю, признаешь ли ты меня полноценным кузнецом катан, отец?

Лутц обратился к дрожащему пламени горна.

Ответа, конечно, не последовало. Но это было неважно. Лутцу казалось, что с горном можно разговаривать, просто пристально глядя в него.

Катана — инструмент для убийства людей. Значит, она непременно должна быть острой. Катану используют на поле боя. Значит, она должна быть прочной. Нет нужды искать в катане красоту. В стремлении к высшей практичности в клинке всё равно рождается особая красота.

Для этой самой важной работы, заказа маркиза, призванного продолжить дело отца, Лутц решил не гнаться за зрелищностью, а оставаться верным основам, самому сердцу катаны.

Он просто сделает её настолько острой и настолько крепкой, насколько это физически возможно. Для этого требовалось возвышенное равновесие противоречивых свойств — твёрдости и прочности. Лутц вбивал в сталь каждое наставление своего отца.

Когда Лутц закончил вытягивать сталь, он резцом наметил на ней линию, аккуратно переломил заготовку пополам, а затем сложил две половины вместе. Он снова поместил их в горн, дождался, пока они раскалятся докрасна, проковал их, сваривая кузнечной сваркой, и опять переломил результат надвое.

Чтобы выбить все примеси, обычно достаточно повторить этот процесс несколько раз, но Лутц делал это десятки раз подряд, пока ему не начало казаться, будто сознание уплывает куда-то далеко.

Лутц был так сосредоточен, что видел каждую искру, слетающую со стали, пока они плясали в воздухе. Мысли от перегрева становились мутными, и он вылил себе на голову ведро воды, а затем продолжил. Пугающая напряжённость работы заставляла его чувствовать, будто сталь захватывает его самого.

Когда Лутц закончил придавать катане базовую форму — этот процесс назывался хидзукури, — он рухнул прямо на пол. Услышав внезапный глухой удар, Клаудия вбежала внутрь и помогла Лутцу сесть.

Лутц был ужасно бледен, но на лице у него застыла широкая улыбка.

— Она будет невероятной, я уже зна…

Он даже не успел договорить: Клаудия стукнула его по голове.

— Дорогой, что же мы будем делать, если ты сделаешь меня ещё глупее, чем я сейчас себя чувствую?

— Ну, по крайней мере самосознания у тебя хватает, чтобы понимать собственную глупость. А теперь тащи свою задницу в постель. Отдыхать. Ты ведь позволил себе рухнуть только потому, что закончил текущий этап, верно? Не похоже, чтобы у нас были какие-то жёсткие сроки.

— Ну, тут ты права, но…

— Если есть жалобы, я с радостью выслушаю их завтра. А теперь всё, в постель.

Клаудия утащила Лутца наверх, в спальню на третьем этаже.

Лутц боялся, что если остановится на полпути, потеряет сосредоточенность, но как только его тело коснулось матраса, он провалился в приятный сон. Должно быть, он превысил пределы тела, сам того не заметив.

— И что мне делать с этим неисправимым мужчиной? — прошептала Клаудия с лёгкой усмешкой.

Станут ли со временем эти его вредные привычки лучше? Нет, скорее всего, он останется таким до конца жизни. Более того, ей придётся мириться с этими привычками всю жизнь. Впрочем, это звучало не так уж плохо.

После закалки и заточки готовая катана на первый взгляд выглядела непримечательно: в ней не было никаких особенностей, которые отличали бы её от остальных. Сам клинок был немного длиннее обычного, чтобы подходить будущему владельцу, маркизу Эльденбургеру, с его ростом, и чтобы при взмахе было проще набирать силу на конце клинка.

Она точно не завораживала красотой настолько, чтобы захотелось порезать себя, и не ошеломляла силой так, чтобы невозможно было перестать махать ею часами. Это была обычная катана.

— Какую трудную катану оценивать… — тихо пробормотала Клаудия, вытаскивая её из простой деревянной саи и делая несколько взмахов.

Катана — всего лишь инструмент для убийства людей. Это чувство, эта мысль стала сердцевиной, вокруг которой Лутц сформировал практический шедевр. Она была красива, но не в том смысле, какого большинство ожидало бы от произведения искусства. Это была красота, рождённая чистой функциональностью.

Даже такая искусная торговка, как Клаудия, не могла назначить ей реалистичную цену. Если бы она была высокопоставленной дворянкой, а к ней пришёл торговец с этой катаной и сказал, что она может заплатить столько, сколько сочтёт уместным, что бы она назвала? Десять золотых? Тысячу? Она просто не знала. Это была самая великолепная обычная катана, какую она когда-либо видела.

— Я дома-а-а.

Клаудия обернулась на протяжный голос и увидела Лутца, который отсутствовал с самого утра. Под мышкой он нёс камень размером примерно с человеческую голову.

Когда Клаудия спросила, зачем ему такая штука, он ответил, что нашёл её у реки.

— Думаю использовать её, чтобы как следует окрестить эту катану.

— Подожди, ты хочешь сказать…

— Я разрублю его пополам.

Он шутит. Должен шутить. Клаудия уставилась Лутцу в лицо, ожидая, когда он расколется, но тот выглядел совершенно серьёзным. В глубине души она уже знала ответ. Этот мужчина никогда не лгал, когда речь шла о его катанах.

— Подожди, просто подожди секунду, Лутци. Сейчас я скажу до боли очевидную вещь, но послушай. Если ударить катаной по огромному камню, лезвие выщербится. В худшем случае она тут же разлетится на куски.

— Я считаю, что выковал эту катану так, чтобы этого не произошло. Кроме того, если верить тому, что я слышал, катана моего отца разрезала даже камень. Если я не справлюсь хотя бы с этим, я не смогу назвать её успехом.

— Но катана твоего папы ведь была сосредоточена только на остроте, верно?

— Похоже, Герхард тоже разрубил валун Иттэцу.

— Только после того, как её зачаровали. А эта катана… Как бы сказать? Она невероятно сбалансированная, но сверхобычная катана.

— Вот именно поэтому я и должен довести это до конца. Я хочу доказать истинную ценность чистой катаны.

Лутц обошёл дом сзади, к стойлу осла, и притащил старую бочку с дырками. Должно быть, и её он где-то подобрал. Он поставил камень на бочку, и Клаудия, крайне неохотно, передала ему катану.

— И что ты собираешься делать, если она расколется?

— Если это случится, я просто брошу всё обратно в горн и превращу в сырой металл. Потом начну с нуля.

— Даже после того, сколько труда ты уже вложил?!

Одного взгляда на Лутца, доводившего себя до обморока в погоне за корнем своего ремесла, Клаудии хватало, чтобы ощутить всю напряжённость этой работы. Он был готов пройти через всё это с самого начала? С таким нельзя было обращаться легкомысленно.

— Самое трудное в таких усилиях — то, что успех никогда не гарантирован. Но всё равно приходится идти вперёд, даже если продвигаешься ощупью в темноте. Я всегда так делал. Уверен, мой отец тоже был вынужден так делать.

Говоря это, Лутц несколько раз поправил хватку на простой деревянной цуке. По крайней мере, он должен был убедиться, что клинок при взмахе не выскользнет из неё самым жалким образом.

— Думаю, то, что люди называют «талантом», на самом деле просто сердце, которое не боится бесплодного труда.

Лутц встал перед бочкой и поднял катану над головой.

— Дорогая, отойди на несколько шагов, хорошо? Если эта катана сломается и осколки оставят хотя бы одну царапину на твоём лице, мне не останется ничего, кроме как вонзить её себе в живот в знак раскаяния.

Клаудия не могла понять, насколько это шутка, а насколько он серьёзен, и потому предпочла осторожность и сделала, как он просил. Лутц собирался вступить в бой с собственным ремеслом. Она была не настолько бесчувственной, чтобы пытаться его остановить, как бы глупо это ни выглядело со стороны.

Лутц глубоко выдохнул, а затем застыл совершенно неподвижно. Сила копилась глубоко у него в животе, но он даже не дышал. Когда Клаудия уже начала беспокоиться, что он задохнётся, он опустил катану с голосом, внезапным и мощным, как гром.

— Кия-а-а!

Клаудия приготовилась к тому, что звук столкновения катаны с камнем будет резать уши, но, к её удивлению, услышала лишь мягкий разрез.

Завершив взмах, Лутц снова выпрямил спину и поправил стойку. Мгновение спустя бочка развалилась на части.

Клаудия присела, чтобы осмотреть камень, и увидела, что он идеально рассечён надвое, а поверхности среза выглядят так, будто их выровняли напильником и отполировали.

— Невероятно! Ты разрубил их насквозь!

Только услышав возбуждённое подтверждение Клаудии, Лутц позволил стойке расслабиться и с глухим стуком сел на пол. От одного-единственного взмаха он весь промок от пота.

— Лутци?!

— Я в порядке. Просто это забрало всё моё внимание; я полностью выжат.

Он помолчал и серьёзно посмотрел на Клаудию.

— Важнее другое, дорогая. Я хочу, чтобы ты дала этой катане имя.

— Ты уверен, что мне можно решать что-то настолько глубоко связанное с твоей семьёй?

— Ты моя семья. Пожалуйста, дай ей имя.

Клаудия несколько мгновений переводила взгляд с катаны на камень и обратно.

— Хм… Как насчёт Исигураи, пожирателя камня?

— Прямолинейно, но, возможно, для неё именно так и лучше. Этой катане не нужны ни вычурные особенности, ни скрытые смыслы.

Лутц улыбнулся.

Клаудия в ответ слегка кивнула.

Затем Лутц тщательно осмотрел клинок. На нём не было даже слабейшего скола или вмятины. Казалось, он почти светится, словно заявляя, что готов встретить следующего врага.

— Теперь можно назвать себя мастером твоих наставлений?

Лутц посмотрел вверх, на потолок, который только-только начинал покрываться сажей.

Ответа, конечно, не последовало, но Лутц знал, что сказал бы отец в такой момент. Наверняка просто: делай что хочешь.

На следующий день трое ремесленников собрались в мастерской Патрика. Увидев новую работу Лутца, Патрик и Герхард, возможно, не прыгали до потолка, как обычно, но пристально смотрели на катану и что-то бормотали себе под нос.

— Великолепно. Даже не знаю, как ещё это описать. Чувствую себя мальчишкой, который впервые увидел голую женщину. Да, именно такое чувство.

Патрик, как обычно, выдал описание, с которым никто не хотел соглашаться, но и прямо возразить ему тоже не мог.

— Боюсь, это не та красота, о которой я мог бы сесть и писать сонеты, но я вижу, что эта вещь — результат твоей схватки с самой сутью и природой катаны. — Герхард тоже не вполне понимал, как выразить словами то, что чувствовал. — Что ж, спросить не вредно. Ты не согласишься продать эту катану мне? Для маркиза ведь всегда можно выковать другую.

— Простите, но я вынужден отказаться. Эта катана сделана для маркиза Эльденбургера, прямо под его заказ.

После этих слов Лутца давить дальше не имело смысла. Герхард тоже слышал о связи маркиза с Лутцем и его отцом.

— Я понимаю, ты ведь не всерьёз предлагал продать её тебе, Герхард. Это был твой способ тонко похвалить мою работу, верно?

— Хмф. Кто знает?

Лутц понимал: величайший комплимент, который можно сделать катане, — показать, что хочешь её себе. Герхард эту мысль тоже не отвергал. В конце концов, в его предложении вполне могла скрываться и крупица искренности.

— Понимаю, понимаю. Если подумать, ты ведь с самого дня нашего знакомства был таким, Лутц.

Даже когда личный зачарователь графа, Герхард, пришёл к Лутцу с заказом, Лутц сперва закончил заточку, принятую от лесорубов. Таков уж был Лутц. Это шло от сильного чувства долга? Или он просто был неуклюжим человеком? А может, дело было в его упрямстве. Герхард не знал. Скорее всего, всё сразу.

Если бы Лутц тогда оказал ему особое отношение, какими были бы их отношения сейчас? Вероятно, куда более холодными и сдержанными.

— Лутц, в какие миленькие одежды ты хочешь нарядить эту малышку? — спросил Патрик, не в силах оторвать взгляд от клинка.

— Ах, орнамент…

Лутц не мог ответить, не подумав немного.

То, что катану собирались вручить высокопоставленному дворянину, подсказывало: отделка должна быть щедро позолоченной, сверкающей. Но если он действительно собирался завершить начатую отцом работу, может, ей вовсе не требовалось никакого орнамента.

У отца не было особых предпочтений по орнаменту, да и настоящего интереса к нему он, похоже, не проявлял. Значит, Лутцу стоило пойти тем же путём? Нет, это был случай, когда Лутц добавлял к незавершённой работе отца собственный личный поворот. В бездумном следовании по стопам отца не было бы никакого искусства.

— Я хотел бы, чтобы на сае была резьба, но в итоге её нужно покрыть глянцевым чёрным лаком.

— Если так сделать, рельеф на сае будет плохо виден, и издалека она станет выглядеть как самая обычная старая катана. Тебя это устраивает?

— Именно этого я и добиваюсь. Чтобы с первого взгляда она казалась обычной, но если присмотреться, было видно, сколько заботы и изобретательности в неё вложено. Вот такую саю я хочу, чтобы ты для меня сделал.

— Хм, ага, ага… Пожалуй, слишком броская вещь может лишиться достоинства. Такая скрытая притягательность тоже может быть неплоха. Понимаю. Есть пожелания насчёт того, что именно мне вырезать?

— Что-нибудь достойное покоиться на бедре воина из знатного дома. Что-то, от чего веет отвагой и силой.

— Это я могу. Ладно, а теперь уходите.

— А?

Я сейчас начну работать, так что идите домой. Лутц понимал, что Патрик, скорее всего, хотел сказать именно это, но всё равно это вышло слишком внезапно. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, как быстро меняется настроение Патрика. Казалось, тот уже перестал осознавать присутствие Лутца и Герхарда.

Лутц и Герхард обменялись коротким кивком, соглашаясь, что будет грубо дальше вторгаться, раз уж внутри их собрата-ремесленника зажёгся огонь. Хотя всё ощущалось несколько обрывисто, они решили покинуть мастерскую.

— Хорошо, тогда увидимся позже, — сказал Лутц, решив, что хотя бы это нужно произнести перед уходом.

В ответ Патрик выдал лишь невнятное:

— Нга-а.

Дело было безнадёжно. Он уже ступил в коварную трясину под названием искусство, утратив всякую человечность и разум.

На обратном пути закатное солнце освещало улицы, пока молодой и старый мужчины шли бок о бок. Сцена могла бы показаться довольно романтичной, если бы в ней участвовала любая другая пара. Лавки на рынке уже начинали закрываться на ночь, а люди быстро проходили мимо, словно их подгонял убывающий дневной свет. По той или иной причине всё это навевало на Лутца некоторую сентиментальность.

— И что нам делать с этим безумцем? — Герхард ухмыльнулся.

Хотя Герхард не назвал имени, Лутц мгновенно понял, о ком речь.

— Разве не в этом есть что-то обнадёживающее? В том, как быстро он может уйти в собственный мир?

Герхард озадаченно уставился на Лутца.

— Я давно это думаю, но ты ведь, Лутц, необычайно уважаешь Патрика, верно?

— Так кажется? Что ж, наверное, ты прав. Я действительно очень верю в его способности мастера орнамента, но по-настоящему уважаю в нём страсть к ремеслу.

— Страсть… говоришь? С моей стороны это выглядит скорее как извращение.

— Называй как угодно. Он так быстро находит мотивацию для проекта. Когда я получаю новый заказ, я всегда начинаю переживать, какую тему выбрать, или катаюсь по полу, схватившись за голову, потому что не могу найти мотивацию даже начать. Поэтому я всегда восхищался тем, как Патрик может просто рвануть к своему идеалу. Можно даже сказать, что я ему завидую.

Герхард кивнул Лутцу. Это действительно было правдой. Он ни разу не видел, чтобы Патрик проявлял неуверенность в своей работе. Конечно, едва ли на свете существовал художник, способный посвятить себя ремеслу, не проведя хотя бы несколько бессонных ночей в раздумьях, так что, должно быть, Патрик тревожился где-то вдали от чужих глаз. Но даже так тот факт, что он ни разу не сорвал срок, доказывал его выдающуюся мотивацию. Это можно было назвать сверхспособностью. С точки зрения Герхарда, ремесленник, который всегда укладывается в сроки, был столь же загадочен, как говорящий кот или собака, ходящая на задних лапах.

— Лутц, только пообещай мне, что однажды не начнёшь вдруг говорить что-нибудь вроде: «Ах, какая миленькая катана! Лизь-лизь», ладно?

— А, да. Это я точно могу пообещать.

Существовала черта, которую нельзя пересекать, и оба они были уверены, что способны понять, где именно она проходит.

Они дошли до большого перекрёстка в центре города-крепости. Одна дорога вела к замку, другая — в ремесленный квартал.

— Ну что ж, скоро увидимся.

Слегка поклонившись и попрощавшись, Лутц уже собирался идти домой, но Герхард остановил его, прежде чем тот ушёл.

— А, раз уж мы тут, спрошу сейчас. Какое зачарование ты хочешь для этой катаны?

— Выгравируй зачарование остроты. И не такое, которое просто расколет несколько шлемов. Я хочу, чтобы она могла разрезать доспех вместе с рыцарем внутри, симметрично по центру. Конечно, от твоего зачарования я не ожидаю меньшего.

— Ты уверен, что мне можно заходить так далеко? Это ведь продолжение работы твоего отца, верно?

— Я сделаю всё, чтобы она стала хоть немного сильнее. Это ещё один урок, который я вынес из недавнего опыта.

Лутц отбивался от похитителей принцессы и даже спускался глубоко в лабиринт вместе с Герхардом. Через этот опыт он пришёл к простому ответу. Если эта катана должна была стать полной демонстрацией его мастерства, теперь он не собирался сдерживаться.

— Хе… Должен сказать, всё-таки немного жаль, что эта катана достанется маркизу.

— Я чувствую то же самое, но так должно быть. В конце концов, мы ремесленники.

Лутц не мог нарушить обещание.

Герхард смотрел, как Лутц развернулся и пошёл прочь. На мгновение старик прищурился. Зрелище показалось ему почти ослепительно ярким.

В господском особняке владений Шандера устроили показ. Очень важного гостя и друга дома Шандеров, маркиза Беовульфа Эльденбургера, пригласили присоединиться к Максимиллиону и трём ремесленникам во дворе. Рыцари, служившие охраной Беовульфа, образовали вокруг них круг и внимательно наблюдали.

— Прошу, Ваша Светлость.

Лутц почтительно предложил Беовульфу катану, держа её обеими руками.

Обычно это было бы обязанностью Герхарда, но поскольку весь проект родился из связи между Лутцем и Беовульфом, они решили, что лучше, если честь выполнит именно Лутц. Герхард сомнительного удовольствия от этого действия не упускал: он был не из тех, кто считает передачу катаны дворянину честью.

— Она проще, чем я ожидал, — сказал Беовульф, берясь за саю.

Издали она выглядела как обычная чёрная сая. Однако при ближайшем рассмотрении на ней проступал потрясающий рельеф свирепого дракона. Для показного хвастовства такая вещь не годилась, но именно это и придавало ей чувство достоинства.

— Она вам не по вкусу?

— Нет. Лучше я и просить не мог.

Услышав ответ Беовульфа, Лутц крепко кивнул, а затем плавно вернулся к остальным.

Беовульф вытащил катану и осмотрел клинок. Удивительно, но даже он выглядел совершенно обычным. Отец Лутца, Руфус, выковал клинок настолько тонким, насколько это было возможно для человека, чтобы довести остроту до предела. Могла ли катана, которую Беовульф сейчас держал в руках, действительно превзойти ту, которую он видел все эти годы назад? Просто глядя на неё, представить это было трудно.

В клинок было выгравировано зачарование на пять рун. По силе свечения Беовульф понимал, что на его наложение ушло огромное количество манны.

Пока Беовульф был погружён в мысли, прямо перед ним шла подготовка к первой пробной рубке. На деревянный ящик положили большой камень размером с человеческую голову.

Губы Беовульфа едва заметно дрогнули от тревоги и недовольства. Вся эта несчастная история началась с того, что его пьяный брат разбил катану Руфуса о доспехи. Он не хотел сравнивать себя с братом, но одна только мысль об этом сжала грудь.

Обернувшись к остальным, он увидел, что Максимиллион ужасно побледнел. Беовульф не мог его винить. Если катана в его руках сейчас сломается, репутация владений Шандера рассыплется без возможности восстановления. Их постигнет такой позор, что они больше никогда не смогут называть себя производителями прекрасного оружия.

С другой стороны, двое ремесленников рядом с Максимиллионом — Герхард и Патрик — выглядели совершенно уверенными. Они задирали носы на мишень так, словно хотели сказать: «Что, мы правда остановимся всего лишь на разрубании маленького камня?» Казалось, в их сердцах не было ни капли сомнений.

Наконец Беовульф перевёл внимание на Лутца. Тот просто был в своём самом естественном состоянии, без тревоги и без рвения. Увидев это, Беовульф почувствовал, как всё накопившееся напряжение, все опасения уходят из тела.

Он крепко сжал цуку и поднял катану над головой. Всё вокруг погрузилось в тишину, кроме затаённого дыхания нескольких десятков мужчин. Камень перед ним принял в его воображении лицо отца, затем лицо брата. Наконец — его собственное лицо. Это была иллюзия, порождённая застарелым страхом. Значит, её тоже нужно было рассечь.

Катана не знает ни колебаний, ни страха. Это лишь препятствия, которые человек сам ставит перед собой.

Он с огромной силой опустил катану, но почти не почувствовал сопротивления. На секунду ему стало страшно: неужели он в тревоге вообще промахнулся по мишени? Но остатки его иллюзии рухнули к ногам. Он разрубил камень насквозь. Сомневаться было невозможно.

После короткой паузы толпа взорвалась изумлением. Всё произошло так быстро, что рыцарям, вероятно, понадобилась секунда, чтобы понять, что именно случилось.

Беовульф переводил взгляд с среза камня на клинок и обратно. Разрез был чистым, совершенным, и на лезвии не было никаких сколов. Медленно в груди у него распустилась неописуемая смесь чувства и радости. То, что он потерял около двадцати лет назад, теперь вернулось в его руки.

— Желаете добавки? — спросил Лутц, подходя к Беовульфу.

Формулировка была, конечно, странная. Проследив за его жестом, Беовульф увидел большую кучу камней примерно такого же размера. Подготовились они хорошо. Даже слишком хорошо.

— На сегодня, пожалуй, откажусь. Человек моего положения не может позволить себе распускаться куда сильнее, чем я уже распустился, — ответил Беовульф со смехом.

Он вложил катану обратно в саю, и даже это простое действие само по себе было удовольствием.

В отличие от прославленных катан, которые он видел до сих пор, — великолепных клинков вроде Аматэрасу или Розового сада, — эта катана, казалось, не обладала никакой необычной силой. И всё же непревзойдённая режущая кромка делала её лучшим клинком, какой он мог носить на бедре. Получение этой катаны наверняка станет для него событием огромной важности, счастливым поворотом судьбы.

— Слушай, Лутц, ты не подумал бы о том, чтобы переехать во владения Эльденбургеров?

Беовульф имел в виду вовсе не приглашение выпить. Он хотел получить Лутца в качестве личного кузнеца. Более того, он сделал это предложение, хотя нынешний господин Лутца стоял прямо рядом с ними. Это было довольно дерзко.

Честно говоря, для Лутца это тоже было неплохое предложение. Все обиды и сомнения прошлого были прояснены, так что во владениях маркиза его наверняка приняли бы тепло. Союз с одной из крупных сил королевства наверняка открыл бы ему больше возможностей, чем более сельские владения Шандера, и позволил бы браться за ещё более масштабные проекты.

Немного подумав, Лутц тихо покачал головой.

— Простите, но я уже вполне устроился здесь.

— Понимаю. Значит, ты всё-таки не Руфус.

— Верно. Я всего лишь Лутц, скромный кузнец катан.

Беовульф сумел получить катану, о которой мечтал больше двадцати лет. Но всё же оставались вещи, которые уже никогда к нему не вернутся. Со временем меняются люди — и их положения, и их сердца.

С силой маркиза он мог бы легко переманить к себе нескольких вассалов туда-сюда, но заставить себя так поступить не мог. Дело было даже не в морали. Просто Беовульф был немного неуклюж в таких вещах.

— Что ж, значит, мне нечем тебя убедить. Но если Максимиллион когда-нибудь начнёт плохо с тобой обращаться, сразу беги в мои владения. Уверяю, мы защитим тебя от любых придирок. Хотя у меня такое чувство, что это скорее самого Максимиллиона швыряет из стороны в сторону прихотями вас, ремесленников.

— Нет-нет, уверяю вас, мы ничего подобного не делаем.

— Одно это утверждение для меня всё доказывает. Должно быть, держать под своим крылом таких искусных ремесленников — дело утомительное, — сказал Беовульф с улыбкой.

Глядя куда-то выше облаков, Беовульф казался не столько представителем высшей знати, сколько весёлым дядюшкой. Конечно, Лутцу было бы слишком фамильярно сказать нечто подобное, поэтому он промолчал.

— Если тебе что-нибудь понадобится, не стесняйся просить. За эту катану, которую ты для меня сделал, я в большом долгу перед тобой; не забывай об этом.

Беовульф развернулся и уверенными шагами пошёл прочь. Больше ему нечего было сказать или сделать. Именно это выражали его широкие плечи.

Рыцари-охранники поспешили следом.

Так Лутц завершил ещё одну большую работу. Облегчение было огромным, но вместе с ним в сердце закралась и капля одиночества. В этот миг кто-то похлопал его по плечу. Лутц обернулся и увидел Герхарда, а прямо за ним — Патрика.

— Хорошая работа, Лутц. Хотя мне немного трудно принять, что катана, которую ты сделал маркизу, режет лучше моей.

— Если у вас есть жалобы, думаю, лучше обратиться к человеку, который наложил зачарование.

Все трое рассмеялись — с большим облегчением.

— Я свободен!

Клаудия смотрела, как муж с радостным криком ворвался в дверь, вернувшись из замка, и поднял обе руки вверх. Она на миг задумалась, как на это реагировать, но ответа не нашла и просто застыла на месте.

— Господи, какой чудесный день! Я завершил незаконченный труд отца и добился, чтобы маркиз признал моё мастерство. Возможно, это третий величайший день в моей жизни!

Клаудия с вздохом смотрела, как Лутц шумно восторгается, но на её лице тоже появилась лёгкая улыбка.

— Хм-м, похоже, ты в очень приподнятом настроении. Можно узнать, какой день был вторым величайшим в твоей жизни?

— День, когда я выковал свою первую катану. Если смотреть сейчас, это был почти металлолом, но всё равно я был так счастлив.

— А какой тогда первый?

Лутц мягко поднял тонкий подбородок Клаудии кончиками пальцев.

— Расскажу тебе об этом сегодня ночью. Как тебе такой вариант?

— Ох, мне нравится, когда в твоих глазах загорается такой огонь. — Клаудия протянула руки, пару раз похлопала Лутца по щеке и сделала шаг назад. — Но сначала ужин. Ты ведь с утра ничего не ел, верно?

— Раз ты сказала, похоже, и правда нет. Наверное, я нервничал сильнее, чем думал.

Лутц почесал затылок. На него это было не похоже.

Клаудия подозрительно посмотрела на него.

— Нервничал, говоришь? Когда ты закончил эту катану, мне казалось, ты полностью уверен в своей работе.

— Я знал, какая это потрясающая катана, но получить признание других людей — совсем другое дело. Бывает ведь сколько угодно случаев, когда люди с гордо раздутыми ноздрями предъявляют миру свою работу, а в ответ получают холодные взгляды и уныние толпы. Я уже начинаю впадать в тоску, просто говоря об этом.

— Быть ремесленником, похоже, тоже непросто…

Они, разговаривая, поднялись на второй этаж. Хлеб и суп, стоявшие на столе, были такими же, как в любой другой день, но на вкус казались лучше, чем когда-либо. Лутц наконец почувствовал, что вернулся домой.

— Так что же всё-таки случилось в замке? — спросила Клаудия.

Лутц подробно, до последней мелочи, рассказал обо всём, что произошло на показе. Это был обычный разговор мужа и жены, но одновременно — способ Клаудии собирать сведения о движениях дворянской верхушки. Лутц ничего не сглаживал и не считал ни одну деталь слишком неважной, чтобы упомянуть. Даже если она не казалась самой существенной, это было нормально. Подобные сведения становились по-настоящему важными только тогда, когда их собиралось достаточно, чтобы соединить всё вместе. В последнее время Лутц начал понимать, насколько критична такая информация.

Клаудия с большим интересом кивала, слушая рассказ Лутца. Особенно её заинтересовало, насколько маркиз Беовульф Эльденбургер проникся к Лутцу.

— Маркиз правда сказал, что теперь у него перед тобой долг?

— Не могу сказать, что помню всё дословно, но что-то в этом духе он точно сказал. Однако… — Лутц на мгновение собрал мысли. — Что бы он ни сказал, верить ли простому устному обещанию дворянина — это совсем другой вопрос.

Одно дело — обещание между двумя людьми похожего положения, но между маркизом и простым ремесленником была слишком большая пропасть. Было бы глупо думать, что такое обещание высечено в камне. Если они потребуют, чтобы маркиз сдержал слово, тот может просто выгнать их как бестактных грубиянов.

— Не волнуйся, голова у меня на месте. Я не собираюсь предаваться фантазиям о дворянине, который на самом деле держит обещания, — сказала Клаудия с уничижительной усмешкой.

По сравнению с недавним прошлым её общественное положение довольно сильно изменилось. Однако её отношение к дворянству не изменилось ни капли.

— Когда я думаю о маркизе Эльденбургере, у меня прежде всего всплывает в памяти тот ужасный взгляд, которым он одарил нас на церемонии заключения мира после успешного зачарования Аматэрасу. Хотя, как человек в его положении, он, вероятно, имел полное право быть недовольным, и правда в том, что Аматэрасу стала источником немалого хаоса.

Разумеется, Клаудия имела в виду убийство короля Кассандроса. Для них это было чем-то довольно далёким, но отрицать, что это крупное событие изменит ход будущей истории, было невозможно.

— Мы ведь не просили никого его убивать. Это просто результат того, что многолетнее напряжение между отцом и сыном достигло предела, верно?

— Конечно. Нас ведь и не просили сделать катану, которая свела бы их вместе. Я даже не уверена, возможно ли такое.

— Если бы попросили о чём-нибудь подобном, Герхард бы взорвался.

Они оба рассмеялись ровным, почти безжизненным смехом.

— Прости, я немного ушла от темы, — сказала Клаудия. — Когда тот самый маркиз Эльденбургер, о котором я столько слышала, впервые пришёл ко мне с просьбой оформить заказ на катану, он показался мне довольно серьёзным… или, может, стоит сказать, искренним человеком.

Лутц согласно кивнул. Он понимал, о чём она.

— Поэтому я думаю, он действительно был тронут твоей работой, Лутци, и, вероятно, правда благодарен настолько, что чувствует себя перед тобой в долгу. По крайней мере, если бы ты пришёл к нему, сомневаюсь, что тебя развернули бы у ворот.

— Есть что-то, что ты хотела бы обсудить с маркизом?

— Ах, об этом… — Клаудия постучала пальцами по столу, а её взгляд забегал по комнате. — Лутци, у тебя ведь в ближайшее время не запланировано больших работ?

— Хм? Эм, пока, наверное, нет. По крайней мере, я уверен, что теперь, когда последняя работа закончена, все должны дать мне немного времени. А если не дадут, я просто придумаю отговорку вроде: «После такого крупного проекта художнику нужно время, чтобы заглянуть внутрь себя», — и попробую выкрутиться.

— Ты поедешь со мной посмотреть, как там принцесса?

Они довольно тесно связались с третьей принцессой королевства, принцессой Листилл, которая сейчас изо всех сил старалась развить место, которое все вернувшиеся солдаты могли бы назвать домом. Всё это было для неё совершенно новым делом, и, похоже, оно давалось ей тяжело. Клаудия очень привязалась к Листилл, поэтому хотела лично проверить, как у той дела.

— А, вот откуда связь с маркизом Эльденбургером…

— Хотя я ещё не решила точно, что мы будем делать, если туда поедем.

Листилл построила деревню у южной границы, и маркиз Эльденбургер тоже планировал использовать эту местность как торговый пункт с федерацией. Хотя они находились совсем рядом, между ними ещё не возникло никаких рабочих отношений.

В идеале Клаудия хотела бы свести их вместе, но ещё не до конца выстроила логику и взаимную выгоду, необходимые для этого. В политическом смысле Листилл сейчас находилась в трудном положении. Если говорить жёстче, ей было мало что предложить. Маркиз Эльденбургер тоже казался человеком, который постарается не ввязываться в лишние неприятности.

Но что случится, если использовать расположение маркиза к Лутцу? Точно она не знала, но об этом придётся подумать уже на месте.

— Хорошо. Завтра я схожу в замок и получу разрешение графа, — сказал Лутц, полностью поддерживая Клаудию.

Вероятно, он не станет говорить с графом Шандером напрямую, а попросит Герхарда передать сообщение за него. В конце концов, результат был бы тем же.

— Значит, решено.

Клаудия поднялась с сияющей улыбкой, затем скользнула Лутцу за спину. Она поднесла губы к его уху и ласково прошептала:

— Раз уж с этим всё решено, почему бы тебе не рассказать мне всё о дне, который ты считаешь лучшим в своей жизни?

Пальцы Клаудии скользнули вниз, к груди Лутца.

— Даже если я не скажу, ты ведь наверняка догадаешься, верно?

— О, конечно, догадаюсь, но я хочу услышать, как ты это скажешь. Вы, мужчины, наверное, все думаете что-то вроде: «Ну, я говорил ей, что люблю её, три дня назад, значит, она наверняка понимает», — но это называется самодовольством.

— Нет, я так не дума… Хотя, может, раз или два думал.

— Я не пытаюсь сказать, что это говорит о недостатке любви или заботы, но всё равно хочу, чтобы ты сделал шаг мне навстречу. Для таких вещей и нужны слова. Ну же, скажи мне.

— День, когда я встретил тебя, я считаю самым счастливым днём в моей жизни.

Это была чистая правда, но Лутцу всё равно стало немного неловко произносить это вслух.

Клаудия тихо хихикнула у ярко-красного уха Лутца.

— Хи-хи, я знаю.