Всего лишь кухонный нож для разделки людей

Лутц смотрел на сломанную катану, разложенную на столе. Клинок был расколот надвое, прямо посередине. С одной стороны лежала половина с цукой, с другой — половина с остриём, а между ними стоял Лутц и рассматривал их вблизи взглядом, в котором проглядывала тень скорби.

— Доброе утро, Лутци! — из соседней комнаты вышла Клаудия. Утро ещё только начиналось, но голос у неё, как всегда, был бодрый, и почему-то она была совершенно голая.

Окинув взглядом её пышную грудь, гладкую кожу и стройную фигуру, Лутц никак не мог понять, куда ему вообще смотреть.

— Не могла бы ты надеть одежду?

— Ох, надо же… Лутци, неужели у тебя уже выработался иммунитет к моим чарам? И это ты говоришь после всего, чем так веселился со мной прошлой ночью…

— Я больше волнуюсь, что тебя увидит кто-нибудь другой. Герхард может заявиться без предупреждения, или соседи придут точить инструменты.

Клаудия хихикнула.

— Ах, поняла. Ты хочешь оставить меня своей личной Венерой. Так ведь?

— Нельзя сказать, что ты неправа, но настолько далеко я всё-таки не заходил.

— За то, что не стал сразу отрицать, я тебя хотя бы похвалю.

Голая женщина рассмеялась и ушла обратно в спальню. Немного погодя оттуда вышла уже приличная торговка в длинной юбке и блузке.

Лутц не мог отделаться от ощущения, что совершил нечто глубоко достойное сожаления.

Это он был особенно глуп, или такая внутренняя борьба была просто участью всех мужчин?

— Итак, Лутци, о чём ты так мрачно думаешь с самого утра? О катане? Да, конечно, о катане. Похоже, она очень даже сломана, — Клаудия заглянула Лутцу через плечо и говорила так быстро, что он даже ответить не успевал.

— Я храню её на память об отце.

— Хм-м… — Клаудия обошла стол и села напротив, всё ещё немного озадаченная. — Можно потрогать?

— Я не против, но осторожно. Эта штука пугающе острая.

Что он этим хотел сказать? Как торговка и партнёр Лутца, Клаудия держала в руках бесчисленное множество оружия. Она уж точно не стала бы делать такую глупость, как случайно порезаться.

Слегка задевшись из-за того, что на неё смотрят свысока, она протянула руку.

— Ай!

Острая боль пронзила кончики пальцев, и Клаудия отдёрнула руку.

Она в полном неверии переводила взгляд со сломанной катаны на Лутца и обратно. Произошло что-то очень странное. И дело было не в том, что она по неосторожности поранилась. Это Клаудия могла утверждать совершенно точно: она ведь даже не успела коснуться катаны.

Она осмотрела пальцы, но на них не было ни царапины. Единственным реальным ощущением оставалась постепенно утихающая пульсирующая боль в кончиках пальцев.

— Видишь ли, — сказал Лутц, — эта катана просто слишком острая. Даже когда к ней приближаешься, кажется, будто тебя режут.

— Не может быть…

Не может катана делать что-то подобное.

Клаудия остановила слова прежде, чем они сорвались с губ. На самом деле она уже видела немало катан, в которых скрывалась какая-то необычная сила. Всего несколько месяцев назад одна из них едва не заставила её рассечь себе язык надвое, как у змеи.

— Когда понимаешь, что это за катана, и немного собираешься с духом, боль обычно прекращается. Но если заранее не подготовиться, её даже в руках удержать невозможно.

— Даже если у неё есть такой трюк, в бою настоящими клинками редко дают встретиться с одним и тем же противником дважды, так что сила всё равно более чем серьёзная, — сказала Клаудия. — Пока враг валяется на земле от боли и пытается понять, что, чёрт возьми, только что случилось, остаётся всего лишь подскочить и добить. Проще некуда.

Она снова посмотрела на слабо сияющий клинок. По крайней мере, она легко понимала: это была не просто иллюзия. Если неосторожно положить на него руки, он, скорее всего, действительно её порежет.

Конечно, он порежет. Быть разрезанным — единственный естественный исход. Возможно, эти мысли становились настолько сильны, что обманывали мозг и заставляли его по-настоящему ощущать разрез клинка. Катана обладала силой принуждать первобытные инстинкты, заложенные в человеке.

— Будь она целой, это ведь почти национальное сокровище, да?

— Или церковь объявила бы её демоническим мечом и запечатала где-нибудь, — сказал Лутц.

— И в духе церкви было бы не уничтожить её и не избавиться от неё каким-нибудь иным способом.

— Эти ребята ведь обожают находить удобные причины, чтобы забирать ценные вещи себе.

Они переглянулись и слабо рассмеялись. Такие вещи невольно заставляли думать о том, как мало у них силы в подобной системе. И дело было не только в церкви. Рыцарский орден, Гильдия — даже столкнувшись с настолько откровенной коррупцией, они ничего не могли с этим поделать. Им оставалось только жить внутри этой сломанной системы.

И именно потому, что они так хорошо это понимали, они ещё сильнее ценили партнёра, на которого можно опереться в тяжёлые времена.

— Ладно, тогда следующий вопрос очевиден: почему она сломана?

— Отец однажды рассказывал мне об этом, но… — Лутц на мгновение задумался.

По его реакции было не похоже, что это будет история о победе над гигантским чудовищем или какая-нибудь столь же почётная легенда.

— Расскажи. Раз уж ты столько сказал, мне теперь ужасно интересно. В конце концов, Лутци, твой папа теперь почти и мой папа-свёкор. Думаю, я имею право знать хотя бы это.

— Это так работает? Наверное, так…

— Он ведь не сотворил что-нибудь безумное вроде того, что одновременно сделал беременными десять женщин и сбежал?

— К счастью, ничего настолько позорного… Ладно, думаю, можно рассказать.

Лутц взял сломанную половину катаны за цуку и посмотрел на своё отражение в клинке. Боли он не чувствовал, но ощущение опасности не исчезало ни на миг. Словно он держал в руке зажжённую пороховую гранату. От одного этого дыхание становилось немного тяжелее.

Сначала Лутц предупредил Клаудию, что всё это он только слышал от отца, а затем начал пересказывать историю.

— Моего отца звали Руфус, и он не всегда был бродягой. Он был полноправным горожанином, имел дом в городе за стенами и работал кузнецом в Гильдии. Жил себе обычным ремесленником, но, похоже, по сравнению с другими был особенно искусен.

Все нужные доказательства у Лутца были прямо перед ним. Скорее всего, отец был настолько хорош, что начал угрожать положению мастера своей мастерской.

— И так продолжалось до тех пор, пока однажды ему не велели отправиться странствующим подмастерьем.

— О-о-о… — Клаудия понимающе кивнула.

Странствующий подмастерье — это ремесленник, который перед испытанием на звание мастера отправлялся в другие места, чтобы ещё больше отточить навыки и вырасти как человек. Во всяком случае, так система выглядела в теории. На практике же это чаще всего было просто способом избавиться от тех, кто угрожал положению мастера.

В системе Гильдии лишь немногие могли носить звание мастера. Хорошие ремесленники были нарасхват, но если ты был слишком хорош, то превращался лишь в помеху. Нет ничего труднее, чем управлять рабом, который потерял ошейник.

По сути, изгнанный из собственной мастерской Руфус решил: раз уж всё равно уходить, лучше пересечь огромное море и освоить совершенно новые навыки, чем гнить в соседнем городке, занимаясь всё тем же самым.

— Суметь действительно на такое решиться… он, должно быть, был потрясающим человеком.

— Скорее всего, наполовину это была злость на старых мастеров, которые никак не желали уступать место, но да, когда он что-то решал, он умел действовать. И даже в той стране за морем, на востоке, похоже, неплохо устроился.

Куда бы он ни приходил, Руфус обменивал свои знания западного кузнечного дела на обучение ковке катан. Правда, искусство создания катан полностью его захватило. Большинство странствующих подмастерьев возвращались домой через пару лет, а он пробыл на востоке больше десяти.

Когда он наконец вернулся домой, у него не было ни малейшего намерения возвращаться в старую мастерскую. Он решил, что в системе не сможет ковать катаны так, как хочет, поэтому построил небольшую хижину за городской стеной, устроил там временный горн и продолжил одну за другой выковывать катаны.

Чтобы прокормиться, он брался точить кухонные ножи и топоры, чинить большие котлы, делать подковы и выполнять всякую мелкую работу. По сравнению с заработком в большой мастерской это были гроши, но даже так он был счастлив.

Следующие несколько лет он просто продолжал ковать катану за катаной, оттачивая мастерство. Со временем пошли слухи, что за стенами живёт человек, делающий интересное оружие, и среди оружейных маньяков из знати он приобрёл неплохую репутацию. А потом ему представилась возможность выковать катану в дар маркизу.

— Ты сейчас сказал это почти между делом, но разве это не безумное достижение?

— Должно быть, это стало результатом невероятных усилий, но отец почти не рассказывал об этом. Отмахивался словами: «Многое случилось». Похоже, он вообще не любил говорить о подобных вещах.

С ностальгией в голосе Лутц продолжил рассказ.

Катана, которую Руфус выковал как подношение маркизу, была не чем иным, как той самой катаной, что лежала сейчас перед ними на столе, — клинком, доведшим физический предел остроты почти до невозможного.

Во дворе особняка маркиза, окружённый десятками дворян, Руфус демонстрировал режущую силу катаны. Он разрубал камень. Разрубал доспех. Разрубал толстые брёвна. С каждым взмахом катаны толпа взрывалась аплодисментами. Всё шло прекрасно.

В собственных мыслях он доказал, что стал кузнецом катан настолько великим, что ветхая система Гильдии не могла его контролировать. Он отличался от всех тех людей, которые работали в грязных мастерских и зубами выгрызали себе статус мастера вместо того, чтобы по-настоящему совершенствовать навыки.

И как раз тогда, когда Руфус был уверен, что показ подходит к концу, вперёд вышел юный сын маркиза и заявил, что тоже хочет попробовать что-нибудь разрубить. У Руфуса было дурное предчувствие, но и причины отказать в просьбе у него не было. Это была катана, предназначенная в дар маркизу. Пока сам маркиз не возражал, Руфус не имел даже права отказаться.

Сын маркиза держал катану перед собой, заметно сутулясь. Было очевидно, что его не обучили даже самым основам обращения с мечом. И всё же выражение его лица было полно ничем не подкреплённой уверенности. Он что-то говорил о занятиях фехтованием, но и это, несомненно, было лишь показухой — ещё одним поводом для окружающих осыпать его похвалами, пока он окончательно не сгниёт.

Он кое-как махнул катаной по доспеху, и клинок переломился надвое.

Катана была невероятно острой, но, если переформулировать, можно было сказать и иначе: она была невероятно тонкой. В погоне за остротой пришлось пожертвовать частью прочности. Когда режущая кромка чисто входила в цель, остановить её было невозможно. Но стоило плоскости клинка хоть немного отклониться, эффективность резко падала, а основная нагрузка приходилась уже на сам клинок.

Покрасневший от унижения сын выплеснул на Руфуса всю свою злобу: заявил, что катана — просто тупой кусок металлолома, а сам Руфус не более чем мошенник.

Окружающие тут же поспешили поддержать сына своего господина, и аплодисменты превратились в град оскорблений.

Нет, это неправда! Эта катана правда невозможной остроты!

Он хотел защитить себя, но ему бы не позволили. Он ведь не мог посмотреть маркизу в лицо и сказать, что его сын — позор для фехтования. В итоге, не сумев произнести в свою защиту ни слова, он был изгнан из владений маркиза. Если бы сын маркиза умудрился пораниться этой катаной, Руфус, скорее всего, не ушёл бы оттуда с головой на плечах, так что, оглядываясь назад, он считал себя счастливчиком. Правда, смогла ли эта крупица удачи действительно его спасти — уже другой вопрос.

— В отчаянии он скитался с места на место и в конце концов встретил мою мать. Вскоре после этого родился я.

— И тогда твой отец решил обучить тебя, единственного сына, всем навыкам, что накопил за жизнь?

— Примерно так. Но он никогда не просил меня отомстить за него и не говорил, каким кузнецом хочет меня видеть. Когда научил всему, чему мог, он сказал, что дальше всё зависит от меня. И всё.

Руфус отучился чего-либо ждать от окружающего мира. Он не был человеком, который строит радужные надежды. Назвать его пессимистом было бы не совсем верно, но Лутц ясно помнил пустоту, которая часто жила в его глазах.

— На смертном одре он сказал мне, что, когда делал эту катану, совсем не думал об удобстве использования и не думал о человеке, который когда-нибудь возьмёт её в руки. Поэтому и вышла катана, такая же тонкая и хрупкая, как его собственная жизнь. Он сказал, что после его смерти хочет, чтобы я просто избавился от неё, но… — Лутц умолк.

— Раз она всё ещё здесь, значит, ты не исполнил его волю.

— Да. Я не хочу списывать эту катану как провальный кусок металлолома. Это была блестящая экспериментальная работа, павшая жертвой единственной слабости, но я ни на миг не сомневаюсь, что это невероятная катана.

Если бы Руфус действительно хотел от неё избавиться, он мог сделать это в любой момент за все прошедшие годы. Сам факт, что он не сделал этого, наверняка означал: он и сам не мог полностью отвергнуть эту катану как неудачу.

— Мне немного стыдно, что я иду против слов отца, но в дни, когда я начинаю думать, какой была бы самая сильная катана в мире — величайшая катана в мире, — я всегда оказываюсь здесь и смотрю на неё.

Говоря это, Лутц с предельной осторожностью завернул сломанную катану в ткань и положил в сундук.

В каждом его движении чувствовалось уважение к отцу. С вещью, которую считали провалом, так точно не обращались.

— Прости, я немного потерял счёт времени. Пойдём поедим? В последнее время в кошельке стало чуть тяжелее, так что давай разойдёмся и добавим в суп солёной рыбы.

Клаудия, прищурившись, смотрела, как Лутц идёт к кухонной плите.

— Мужская гордость, достоинство ремесленника… какие же это хлопотные качества. По крайней мере, для меня величайшая катана в мире уже у меня.

Она мягко положила руку на айкути, спрятанный под одеждой. Это движение давно стало её постоянной привычкой.

Лето подошло к концу, а вместе с ним ушли и жаркие, влажные ночи. И всё же Лутц никак не мог уснуть. Он просто лежал и пустым взглядом смотрел в потолок. Даже без настоящего источника света глаза через некоторое время довольно хорошо привыкли к темноте.

— И что тебя теперь тревожит?

Клаудия спала рядом, прижавшись к нему, голая. Лутц старался лежать как можно неподвижнее, чтобы её не разбудить, но она, должно быть, всё равно что-то почувствовала и проснулась.

Её ласковые глаза сияли даже в темноте. Они были так красивы, что Лутца почти пробрала дрожь.

— Я просто думал о той катане, которую выковал Борбус…

— О той, которую ты довёл до конца?

— Да, о ней. Когда я закончил заточку и полировку, я невольно ею залюбовался.

Даже если бы он хотел быть доброжелательным, красивой эту катану он назвать не мог. Однако её утилитарной сосредоточенности на чистой режущей силе хватило, чтобы хотя бы на мгновение украсть сердце Лутца.

Он давно задавался вопросом, какую форму должна принимать настоящая катана. Катана Борбуса определённо была одним из возможных ответов.

— Может прозвучать немного грубо, но, честно говоря, я никогда не думал, что Борбус способен сделать нечто подобное. Я был полностью уверен, что в ковке катан меня никто не превзойдёт.

— Даже если Борбусу удалось выковать одну великолепную катану, это ведь не значит, что ты проиграл, — Клаудия надулась.

Ей не нравилось, что мужчина, в которого она влюбилась, говорит о себе уничижительно. В её душе не было ни малейшего сомнения, что Лутц — величайший кузнец катан на всём континенте. Иного она просто не потерпела бы. Катану Борбуса она тоже видела, и пусть та была сделана очень хорошо, она всё равно не могла представить, чтобы она превзошла Цубаки или Кикокуто.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать, но Борбус не был кузнецом катан по ремеслу. И всё равно смог сделать катану такого уровня. Если он сумел настолько далеко зайти, мне придётся сделать меч как минимум не хуже, иначе я просто не выброшу это из головы.

В честный обмен за то, что Лутц научил Борбуса ковке катан, Борбус, в свою очередь, обучил Лутца ковке западных мечей. Если подумать, это даже могло быть чем-то вроде вызова, который Борбус ему оставил.

Я неплохо сразился с тобой на твоём поле. А ты сможешь сделать то же самое на моём?

Лутцу почти слышалось, как Борбус произносит эти слова.

— Значит, теперь ты собираешься сделать меч?

— Прости, Клаудия. Такое ощущение, что в последнее время я занимаюсь почти всем, кроме заработка.

— Я не против. Всё лучшее, что к нам приходило, добиралось окольными путями. Разве не так?

Широко улыбнувшись, Клаудия перекатилась своим обнажённым телом поверх Лутца и нежно поцеловала его в губы.

На следующий день Лутц отправился собрать ещё железного песка. За последние пару недель, выполняя один заказ за другим, он полностью его израсходовал.

В отличие от мастерских в городе, одобренных Гильдией, к нему никто не приходил привозить уголь и железо, поэтому Лутцу всегда приходилось добывать всё самому.

Древесный уголь он довольно легко мог купить у местных углежогов, но железный песок оставалось собирать собственными руками. А поскольку Лутцу как раз хотелось немного времени, чтобы погрузиться в мысли, такая работа пришлась очень кстати.

— Итак, какой же меч нам сделать?

Когда он думал о катанах, в голове легко всплывали разные формы клинков, но с западными мечами он даже не знал, с чего начать. Будто шёл на ощупь по тёмной пещере.

Это не значило, что он собирался сдаться. Борбус уже великолепно доказал, что можно создать великую работу за пределами своей специальности. В таком случае не было причин, по которым Лутц не смог бы сделать то же самое. Если не сможет, значит, это будет его поражение.

— Вот она, плата за то, что отдаёшь свои приёмы, да? Чёрт, похоже, иногда и правда есть смысл слушать старших.

Даже жалуясь, Лутц широко улыбался. Для Лутца, который всегда был один в своём маленьком мире, поднимающееся в груди чувство соперничества было свежим, новым переживанием. Почти приятно было просто сидеть и ощущать, как в сердце буйствует странная смесь зависти, состязательности и нетерпения.

В общем смысле катаны были однолезвийными и держались двумя руками. Западные мечи, напротив, часто были обоюдоострыми, а держали их по-разному в зависимости от конкретного назначения. Даже из ножен их вынимали иначе, чем катаны.

Нельзя было просто броситься ковать, имея в голове смутный образ; если он хотел создать что-то действительно стоящее, нужно было конкретнее подумать, для чего этот меч в действительности будет использоваться.

До заката оставалось ещё далеко, но была граница тому, сколько железного песка можно нагрузить на осла, поэтому Лутц решил на сегодня закончить и отвезти всё домой.

У него было чувство, что этот проект займёт немало времени.

Когда Лутц вернулся, Клаудия быстро приготовила им ужин. Она выставила скромную трапезу: овощной суп, ржаной хлеб и пиво. Но даже если бы они пошли в город покупать мясо, достались бы им лишь какие-нибудь полусгнившие обрезки, так что Лутца вполне устраивало то, что было. Главное, что они разделят эту еду вдвоём.

— Дорогая, а нет ли случайно кого-нибудь, кого тебе хотелось бы разрубить пополам? — спросил Лутц между глотками супа.

Клаудия склонила голову набок.

— Могу я спросить, почему ты вдруг задаёшь такое за ужином?

— Я ищу назначение для меча, который собираюсь выковать. Неважно, будет ли он на самом деле использован для этой цели или нет, мне просто нужна опора, чтобы яснее представить, каким он должен получиться. Допустим, чисто гипотетически, у тебя было бы законное разрешение убить кого угодно. На ком бы ты его использовала?

Услышав объяснение Лутца, Клаудия решила ему подыграть, даже если за обеденным столом это звучало немного кроваво.

— В таком случае я, наверное, использовала бы его на этих никчёмных рыцарях, — сказала она, ни на миг не изменившись в лице, будто это было самой естественной вещью на свете.

Похоже, её обида из-за ложного заключения была так же сильна, как в день, когда Лутц вытащил её оттуда.

— Допустим, я врываюсь в рыцарский пост в одиночку. Внутри всё сведётся к бою на ближней дистанции, значит, лучше подойдёт клинок покороче. Такой, чтобы его можно было держать одной рукой и чтобы он был достаточно гибок и для уколов, и для рубки… Ещё хорошо бы сделать его потолще, чтобы он мог парировать разное оружие и не слишком повреждаться.

В мыслях Лутц вонзил клинок одному из бандитов-рыцарей в горло, а затем чисто отсёк ему руку. В мысленном бою его снова и снова в конце концов одолевали и убивали; после каждого поражения он менял конструкцию клинка и снова бросался вперёд. Нагромоздив около десяти собственных трупов, он наконец нашёл форму, с которой сумел перебить до единого всех рыцарей.

— Хм-м… Хорошо, кажется, я что-то нащупал. Спасибо, Клаудия. Чувствую, у меня получится сделать нечто интересное. Всё-таки как важно сотрудничать с другими ремесленниками и встряхивать себя, верно?

— Лутци, надеюсь, мне не нужно объяснять, что устраивать ради меня резню на самом деле не надо?

— Эй-эй, за кого ты меня принимаешь? Настолько здравого смысла у меня хватает.

— Просто у тебя взгляд стал немного пугающим… К несчастью, убийство человека по причине его идиотизма не признаётся оправданием по законам этой страны.

— Знаю. Буду осторожен.

И мечи, и катаны были инструментами, предназначенными убивать людей. Лутц давно это понимал. Если он слишком заведётся этим проектом, существовала вероятность, что он даже сам начнёт думать о применении меча. Лутц решил принять предупреждение Клаудии близко к сердцу.

Он будет осторожен. Но в нём, как в кузнеце катан, была и такая часть, которая с таким нетерпением ждала начала работы над новым мечом, что едва могла вынести ещё хоть мгновение. Такова уж была мужская глупость.

Катана — инструмент для разрезания людей. Лутц давно знал этот простой факт, но ещё никогда не ковал клинок с явной целью срубить конкретные цели — цели, которые были не монстрами, а людьми, рыцарями его собственной страны. Если он действительно приведёт это в действие, то мгновенно станет беглецом. Более того, даже одно ношение такого меча могло поставить его в опасное положение.

Что хуже, меч, который он только что выковал, получился слишком уж невероятным, чтобы чувствовать себя спокойно. После того как Борбус даже после смерти оставил после себя столь прекрасный распустившийся цветок, Лутц чувствовал: если он не сделает что-то по-настоящему великое, от стыда он больше никогда не сможет поднять молот. Это разожгло в нём такой огонь, что он провёл у горна три дня и три ночи, работая без устали.

— Лутци, а ты, случайно, не из тех людей, что родились без капли самообладания? — Клаудия со вздохом подняла взгляд от меча.

Лутц лишь пожал плечами и ухмыльнулся, как ребёнок, пойманный прямо посреди проказы.

Они оба стояли у стола, на котором небрежно лежал ослепительно сияющий меч. Даже полный любитель с одного взгляда понял бы, насколько хорошо он будет резать. Сквозь человеческую плоть он скользнул бы, как через нежный стейк. Кроме полированного блеска клинок испускал ещё и мрачную ауру, словно по-настоящему завершённым он станет только после того, как искупается в крови.

Когда Лутц уходил в мастерскую, Клаудия никогда не знала, с чем он оттуда выйдет. В общих чертах он мог создать великую катану, священный меч, кусок металлолома или зловещий проклятый клинок. Похоже, на этот раз выпал четвёртый вариант.

— Когда я начал, уже просто не мог остановиться… — неловко сказал Лутц.

Клаудия не знала, хочет она его похвалить или отчитать.

Меч был создан с единственной целью — убивать бандитов-рыцарей внутри города за стенами. То, что он получился настолько хорошим, было прямым результатом того, что Лутц прочувствовал её злость и горечь. От этой мысли ей хотелось прямо сейчас повалить его и поцеловать.

С другой стороны, она боялась, что, если он будет держать при себе такой проклятый предмет, однажды он и правда ворвётся на тот рыцарский пост и начнёт рубить. Меч вполне мог обладать таким обманчивым влиянием на владельца. За последние несколько месяцев она убедилась в этом на собственном опыте.

— Лутци, наверное, лучше избавиться от него как можно скорее. И даже не думай ставить на нём своё имя.

Одним своим существованием он был, по сути, объявлением измены Рыцарскому ордену, а значит, косвенно и самому графу. Во всяком случае, истолковать его так было бы нетрудно. Поставить своё имя на такой вещи — всё равно что собственноручно надеть петлю на шею.

Цель Лутца состояла в том, чтобы из соперничества с Борбусом и уважения к его жизни выковать меч, равный его катане. Теперь, когда он этого добился, причин не отпускать меч у него не оставалось.

— Дорогая, я прекрасно понимаю, что одно только хранение этого меча у меня уже несколько опасно. И всё же, пока он не покинул мои руки, я хочу хотя бы дать ему имя.

— Хм… имя, значит?

В прошлом Лутц расстался с чарующей катаной, так и не дав ей настоящего имени. В той ситуации он мало что мог сделать, но где-то в сердце, похоже, всё ещё держал вину и сожаление. Когда кузнец катан создаёт вещь, которой гордится, естественно хотя бы захотеть дать ей имя. К тому же это был акт уважения к выкованному им произведению.

— Что хочешь сделать? Мне быстро что-нибудь придумать?

— Не надо. Хотя бы в этот раз я хотел бы, чтобы ты позволила мне назвать его самому.

— Самому? — глаза Клаудии расширились от неожиданности.

Даже сам Лутц понимал, насколько катастрофически плох в придумывании имён. Именно поэтому в последнее время он полностью полагался на Клаудию и даже не пытался думать сам. И когда такой человек внезапно заявил, что хочет назвать меч самостоятельно, Клаудия испугалась, не сошёл ли он с ума. Что им делать, если он решит назвать его чем-нибудь вроде «тупой рыцарь руби-руби клинок»?

— Не волнуйся, я не собираюсь давать ему странное имя. Просто у меня есть одно на уме, и я не могу представить этот меч ни под каким другим.

— И… что это за имя?

— Убийца рыцарей.

Коротко и просто. Услышав его, Клаудия тоже не смогла представить имени, которое подходило бы лучше.

— Что думаешь, дорогая? Проходит проверку Клаудией?

— Неплохо… нет, даже хорошо. Думаю, это очень подходящее имя.

— Правда? Раз ты одобрила, одной тревогой меньше.

Закончив гравировку на мече, Лутц убрал его на самое дно сундука, прямо рядом со сломанной катаной отца. Скорее всего, это и стало бы его последним пристанищем. Если бы не один старый зачарователь с очень острым нюхом.

— Лутц, ты закончил свою новую работу?

Через неделю после того, как Лутц спрятал Убийцу рыцарей, Герхард явился без предупреждения и приглашения и потребовал показать новый меч, над которым Лутц трудился.

— Герхард, я что-то не припомню, чтобы ты делал мне заказ, — Лутц бросил на него подозрительный взгляд.

— Уверен. Не волнуйся, я ещё не настолько забывчив.

— Ага…

— Но ты ведь что-то сделал, верно?

Герхард улыбался, но глаза у него были острые, будто он видел Лутца насквозь.

— Этот старый хрыч Борбус выковал поистине прекрасную катану. Я подумал, что к этому моменту ты, наверное, уже сделал западный меч из невыносимого чувства соперничества.

Герхард гордо похлопал рукой по катане у бедра.

Даже по одному языку тела Лутц понял, что Герхард пытается сказать. Понял потому, что сам, будь он на месте кузнеца, поступил бы точно так же.

— Лутци, похоже, словами мы тут не выкрутимся. Лучше уж просто показать, — вздохнула Клаудия.

Герхард удовлетворённо кивнул в ответ.

Лутц тоже сдался и полез в сундук. Он поднял фальшивое дно, вытащил меч и положил его на стол перед ними.

— Ох, какая работа. Этим можно немало голов поснимать.

Клинок был как раз той длины, чтобы размахивать им в тесных помещениях, и при этом довольно толстым.

Герхард взял устрашающий меч в руки с воодушевлённой ухмылкой.

— Имя уже дал?

— Я назвал его Убийца рыцарей. Он создан, чтобы легко обезглавливать врагов на поле б—

— Врёшь ты плохо, — тут же сказал Герхард с усмешкой.

— А?

— Этот меч слишком хорош для запасного оружия. Иногда можно сделать вещь слишком удачной, знаешь ли, Лутц? В тот миг, когда я взял его в руку, мне показалось, что я легко могу отнять жизнь. Собственно, если говорить точнее, он ощущается как меч для того, чтобы ворваться в закрытое помещение и разом сразиться с несколькими десятками врагов. Ну как, попал?

Похоже, Герхард полностью раскусил изначальную идею меча.

Он правда понял всё это, просто подержав его в руке несколько мгновений?

Столкнувшись с пугающе точным выводом Герхарда, Лутц полностью потерял желание ему лгать.

— Я прекрасно понимаю, насколько это плохо звучит, но он был выкован с гипотетической целью нападения на рыцарский пост.

— Не нужно так напрягаться. Я не имею никакого отношения к Рыцарскому ордену и уж точно не собираюсь поступать настолько благопристойно, чтобы на тебя донести. Если уж на то пошло, я хочу похвалить тебя за этот великолепный меч. Если кто-нибудь достаточно умелый нападёт с ним на тот пост, ну… на моём месте, думаю, хватило бы пяти минут, чтобы вырезать их всех до единого.

Герхард издал тревожно-зловещий смешок.

На мгновение Лутц пожалел, что спрятал меч, а не сунул его в горн и не расплавил.

— Скажи, Лутц, ты не согласился бы продать его мне? Художник ведь всегда должен работать с лучшими холстами. Да и моему ученику уже пора носить на поясе по-настоящему великий меч.

— Если ты готов забрать его с наших рук, мы с радостью продадим.

— Как насчёт пятидесяти золотых? Завтра принесу деньги, тогда всё и завершим.

— По мне, договорились.

Они крепко пожали друг другу руки, и Герхард сразу отправился домой.

Клаудия проводила его взглядом, скрестив руки на груди и слегка озадачившись.

— Что такое, дорогая? Тебя что-то смутило?

— Я тут подумала… если память мне не изменяет, ученик Герхарда ведь был каким-то рыцарем высокого ранга, нет?

— Хм-м?

Лутц не мог воспринять это иначе как поистине ужасную шутку.

Джосер стоял, скрестив руки, и издал мучительный стон. Перед ним лежал меч Убийца рыцарей.

Его наставник по зачарованиям, Герхард, подарил ему великолепный меч, как и обещал раньше. И Герхард снова настоял: не он, а сам Джосер должен зачаровать этот совершенный меч собственными руками.

Само по себе это было нормально. Если бы его зачаровал ещё и Герхард, Джосеру вообще нечего было бы делать. Напротив, он радовался, что в тренировках у него появилась цель, к которой можно стремиться.

Проблема была в другом. Почему Герхард дал ему меч с таким зловещим именем — Убийца рыцарей?

Хотя Джосер был учеником зачарователя, основными его обязанностями всё ещё оставались обязанности высокопоставленного рыцаря Ордена. Впервые увидев меч, он сразу понял, что на самом деле означает его имя. Если бы это был, например, клеймор или копьё, Джосер ещё мог представить, что оружие с таким названием используют, чтобы убивать вражеских рыцарей на поле боя. Но Убийца рыцарей был слишком короток, чтобы эффективно применять его на поле боя, и всё же слишком длинен, чтобы быстро перерезать горло врагу на расстоянии вытянутой руки. Иными словами, это был меч, лучше всего подходящий для боя в закрытом помещении.

Какой смысл мог быть у меча-убийцы рыцарей, рассчитанного на использование внутри здания? Может, его создали для штурма вражеской крепости? Нет, это тоже было не то.

Джосер чувствовал явную злобу, желание убивать, вбитое в сталь. Это был меч для убийства рыцарей внутри помещений. Для их очищения.

— Почему вы дали это именно мне? — в смятении Джосер попытался получить ответ у наставника.

— Особой глубокой причины нет. Я просто хотел дать тебе хороший меч, вот и дал. К тому же какой смысл несёт меч и как он используется, целиком зависит от владельца. Иными словами, теперь это твоя проблема.

На этом Герхард оборвал разговор.

Для Герхарда Убийца рыцарей был мечом, уже перешедшим в чужие руки. Если бы он сам начал слишком глубоко об этом думать, то просто пожалел бы, что отпустил его, поэтому намеренно дал бездумный ответ. Он сколько угодно мог говорить, что ему неинтересно и всё равно, но его взгляд продолжал тянуться к левому бедру Джосера.

И катана, выкованная Борбусом, и меч, выкованный Лутцем, были поразительно уникальны. Носить оба комплектом было очень соблазнительной мыслью, но для шестидесятипятилетнего старика это было бы тяжеловато. К тому же внезапно забрать назад меч, который он подарил ученику, выглядело бы совсем неприлично, и гордость ремесленника ему этого не позволяла.

Если бы понять детские причины холодного отношения Герхарда, стало бы ясно, что волноваться не о чем. Но Джосер никак не мог перестать обдумывать это и зря терзал себя тревогами. Он был серьёзным человеком, а склонность отказываться от чужой помощи и держать заботы при себе только усугубляла дело.

Меч по имени Убийца рыцарей попал в руки высокопоставленного рыцаря. В этом судьбоносном совпадении Джосер увидел руку Божью.

Была ли воля Бога в том, чтобы Джосер очистил Рыцарский орден от наглых псов во владениях графа, которые смели называть себя рыцарями? Нет. Если он совершит такое, между низшими рыцарями и графом возникнет раскол, и Его Светлости это принесёт лишь ещё больше ненужных хлопот.

Пытаясь разобрать неслышимый голос Бога, Джосер за три дня потерял семь фунтов.

— Учитель, у меня есть просьба.

— Какая? Если ты хочешь вернуть этот меч, я весь во внимании.

— Нет, я хотел бы, чтобы вы представили меня кузнецу катан Лутцу. Если подумать, я слышал его имя уже бесчисленное множество раз, но до сих пор ни разу его не видел.

— Значит, хочешь встретиться с Лутцем? И что ты собираешься делать, если встретишься?

По возможности Герхард хотел держать Лутца при себе как козырь в рукаве. Даже если просьба исходила от дорогого ученика, он не мог не отнестись к ней с подозрением.

— Я хочу задать ему вопрос. В чём истинный смысл этого меча и к чему я должен стремиться, чтобы как владелец этот смысл исполнить? Я уверен, что Лутц, возможно, не знает всех ответов, но чувствую: он может стать светом, который укажет мне правильный путь.

— Истинный смысл, говоришь…

Герхард прекрасно понимал: чтобы Лутц сделал нечто настолько для себя непривычное, ему просто понадобилась более конкретная тема, за которую можно ухватиться. Учитывая, что его возлюбленную держали в плену рыцари по ложному обвинению, было нетрудно представить, почему тема «Убийцы рыцарей» пришла им в голову одной из первых. Никакого глубокого смысла, божественной истины или воли Бога там не было. Это была просто работа человека.

Но даже если я ему всё это объясню, дойдёт ли до этой упрямой головы моего ученика?

Он, скорее всего, покивал бы и сделал вид, что понял, а потом ещё неделю переживал бы. А то и отправился бы искать Лутца сам. В таком случае лучше уж послать его туда с парой строгих предупреждений.

— Хорошо. Я скажу тебе, где живёт Лутц. Но сначала есть несколько вещей, с которыми ты должен согласиться.

— Разумеется.

— Лутц — кузнец, который устроил свою жизнь за городской стеной, а у тебя есть дурная привычка смотреть свысока на тех, кто живёт снаружи.

— Не думаю, что я…

— Хочешь сказать, я ошибаюсь? — фыркнул Герхард. — Глазам старших лучше не доверять меньше положенного.

— Прошу прощения, — Джосер склонил голову.

На самом деле сам Джосер даже не осознавал, что смотрит свысока на простолюдинов, особенно тех, у кого не было полного гражданства города. Как высокопоставленный рыцарь, он просто считал социальную иерархию естественным порядком вещей.

— Сейчас не время и не место читать тебе лекцию о взглядах на сословия, но раз ты пойдёшь к Лутцу по моему представлению, я должен особо подчеркнуть: относись к нему с уважением. Не как к чужаку за стенами — я хочу, чтобы ты вёл себя так, будто посещаешь знатного человека. Если ты проявишь к нему неуважение, и он решит прекратить с нами дела, мне придётся наказать тебя соответствующим образом. Разумеется, я также буду вынужден сообщить графу о твоём провале. Приготовься нести ответственность такого уровня.

Джосер должен обращаться с человеком, живущим за стенами, как со знатным? В эпоху, в которой они жили, разница в статусе была фундаментальной опорой общества. Сделать такое — всё равно что вынести чашку чая слизню в саду. Джосер всмотрелся в лицо Герхарда, но глаза наставника показывали: он абсолютно серьёзен.

— Не думай о его титуле. Уважай его мастерство. Я хочу, чтобы ты смотрел мимо статуса и видел прямо в душу. Как высокопоставленного рыцаря тебя учили видеть истину ситуации. Ты сможешь!

— Да, учитель!

Почему-то эти слова так тронули Джосера, что в глазах у него выступили слёзы.

Герхард рассказал Джосеру, где живут Лутц и Клаудия, и немного поведал об их своеобразных характерах. Затем он проводил взглядом ученика, который глубоко поклонился и выскочил за дверь, крепко сжимая Убийцу рыцарей в руках.

Во взгляде Герхарда смешались усталость и раздражённое изумление.

— Если уж этому парню что-то втемяшится… Ну да ладно, теперь это ко мне не относится.

Насвистывая, Герхард вернулся к уходу за своим мечом.

Он и так был достаточно занят заботой о любимой катане, так что остальное решил оставить молодёжи.

С самого рассвета Лутц и Клаудия были в хорошем настроении. В последнее время им удалось продать мечи и катаны Лутца по очень неплохой цене, так что в домашнем бюджете появилось немного больше свободы. Благодаря этому они смогли время от времени добавлять к еде лишнее блюдо.

К обычным ржаному хлебу, супу и пиву теперь можно было съесть немного сыра или солёной сельди. Уже одно это значительно повышало удовольствие от каждой трапезы. А ещё так становилось легче получать больше белка.

Солёную сельдь делали прежде всего для хранения, а вкус был уже второстепенным. Иногда Лутц почти сомневался, что ест рыбу, а не просто комок соли.

Клаудии же вполне хватало маленького ломтика — точнее, это было примерно всё, что она могла вынести. Она ела его понемногу с супом или хлебом, чтобы добавить вкусу глубины, и всё равно получалось довольно приятно.

А вот Лутц, проводивший большую часть дня в поту перед раскалённым горном, обнаружил, что его тянет именно к этой бешеной солёности.

— Боже, как вкусно. Как же вкусно!

Лутц съел всю сельдь целиком, хрустя головой и хвостом.

Клаудия не могла понять, как он способен на такое, но в конце концов решила списать всё на разницу в образе жизни.

Закончив еду, они немного посидели вместе в мирном спокойствии. Лутц подумал, что сегодня был бы хороший день, чтобы пойти накопать железного песка, но как раз в этот момент в дверь энергично постучали.

— Лу… кузнец здесь?! Моё имя Джосер, высокопоставленный рыцарь Ордена. Я пришёл по представлению моего учителя, великого зачарователя Герхарда!

Похоже, ранним мирным утром к ним явился очень громкоголосый гость со склонностью к преувеличениям.

Не понимая, что происходит, Лутц посмотрел на Клаудию, а у той было крайне кислое выражение лица. Похоже, её ненависть к рыцарям оставалась сильна как никогда.

— Не знаю, у меня очень дурное предчувствие. Что будем делать? Сделаем вид, что нас нет?

— Идея, безусловно, очень привлекательная, Лутци. Вопрос лишь в том, хватит ли этого, чтобы он не вернулся завтра, а потом послезавтра.

— Скорее всего, нет…

С натянутой улыбкой Лутц поднялся.

Это было хлопотно — по-настоящему хлопотно. Предлагая притвориться, что их нет дома, Лутц наполовину шутил, но другая половина была совершенно серьёзна.

Однако испортить отношения с высокопоставленным рыцарем стало бы ещё большей проблемой. А учитывая, что он пришёл ещё и по представлению Герхарда, отказаться встретиться с его знакомым было бы неуважительно к самому Герхарду.

За последние месяцы Герхард по доброте своей покупал у него катаны по очень щедрым ценам. Лутц также уважал его лично, как собрата-ремесленника. Он не хотел без нужды напрягать эти отношения.

Несколько тяжёлыми шагами Лутц подошёл к двери и поднял засов. Открыв дверь, он увидел огромного мужчину, ростом, вероятно, больше шести футов.

— Здравствуйте, я Лутц, кузнец. По какой причине вы пришли сегодня, господин рыцарь?

Мужчина, назвавшийся Джосером, снял с пояса меч вместе с ножнами и протянул его перед собой.

— Есть несколько вещей, о которых я хотел бы спросить вас касательно этого меча.

Лутц никогда не перепутал бы собственную работу. Он узнал её в тот миг, когда она попала в поле зрения. Без всяких сомнений, это был Убийца рыцарей. Но почему меч, который он продал Герхарду, оказался в руках этого человека?

Он убил Герхарда и забрал его? Нет, почти невозможно. Мужчина перед ним действительно казался сильным — возможно, даже сильнее Лутца в прямой схватке. Но той загадочной, непонятной силы, которую Лутц ощущал от Герхарда, в нём не чувствовалось.

Может, он его украл? Нет, это было столь же неправдоподобно. Если бы кто-то украл меч у Герхарда, посвятившего всю жизнь зачарованному оружию, тот перевернул бы небо и землю, чтобы найти виновника.

И тут Лутц наконец вспомнил. Кажется, Герхард говорил что-то о том, что хочет, чтобы его ученик носил по-настоящему хороший меч. Сложив кусочки головоломки, Лутц понял: незваный гость на пороге, скорее всего, и был учеником Герхарда. А если так, то ему ничего не оставалось, кроме как проявить должное гостеприимство.

— Тогда давайте поговорим внутри. Прошу, входите.

Обычно, когда приходили гости, инициативу брала на себя Клаудия, но когда Джосер вошёл, она просто подперла подбородок рукой с недовольным видом. Предлагать ему напитки она явно не собиралась.

— Ах, а это ваша прекрасная… жена? — Джосер был ошеломлён исходившей от неё злобой, хотя не помнил, чтобы сделал что-то заслуживающее такого отношения.

Услышав вопрос Джосера, они почему-то озадаченно переглянулись.

— Скажи, дорогой, как именно мы называем наши отношения?

— Деловые партнёры, друзья, любовники и ещё кое-что сверх того, наверное.

— Да, я бы сказала, примерно так. Но, кажется, объяснять это каждому спрашивающему будет немного трудно.

— Может, упростим и будем называть меня твоей женой или супругой? Большинству людей так будет понятнее, как думаешь?

— Думаю.

— И я думаю.

Они одновременно кивнули, и Лутц снова повернулся к Джосеру.

— Вот, значит, как-то так.

— Как-то так?! Вы женаты или нет?!

— С пары секунд назад — да, — сказала Клаудия.

Решив, что над высокопоставленным рыцарем пытаются насмехаться, Джосер уже почти поддался гневу и потянулся к мечу, но остановился, вспомнив предупреждения наставника.

Во-первых, он должен обращаться с ними так, будто они знатные люди.

Во-вторых, эти двое весьма необычны.

— Слова учителя почему-то становятся всё понятнее с каждой минутой… — Джосер вздрогнул.

Лутц и Клаудия смотрели на него ледяными взглядами. Похоже, в этот день к ним пожаловал очень странный человек.

Иными словами, все присутствующие до единого думали об одном и том же.

Этот человек совершенно безумен.

— Неужели так важно, жена я Лутци или нет? — сказала Клаудия, надув губы.

— Разумеется, важно! — Джосер в страстном порыве замахал руками. — Если вы его жена, то обязаны защищать дом, а значит, имеете право участвовать в этом разговоре. Если бы вы были совершенно посторонней женщиной или, скажем, любовницей, права говорить у вас бы не было!

— А, понятно… — сказала Клаудия.

Не то чтобы она испугалась его вспышки и не могла ответить. Скорее она не столько не могла его поправить, сколько поняла: усилий это не стоит.

— Сэр Джосер, не будете ли вы так любезны перейти к сути сегодняшнего визита? — Лутц изо всех сил пытался подогнать разговор.

Джосер положил меч на стол.

Иногда казалось, что этот стол видел на себе больше оружия, чем еды.

— Этот меч называется Убийца рыцарей, верно? Я хочу знать, почему вы создали такую вещь.

— Почему я его создал… это немного трудно объяснить.

Он ведь не мог прямо сказать, что сделал его из чистой ненависти ко всему Рыцарскому ордену. В отличие от Герхарда, Джосер не выглядел человеком, способным посмеяться над чем-то подобным.

Пока Лутц стоял и ломал голову, Джосер продолжил говорить.

— Я пришёл не для того, чтобы упрекать вас, и не намерен расставаться с этим мечом. Меч по имени Убийца рыцарей оказался в руках высокопоставленного рыцаря, и я не считаю это простым совпадением. Я не могу не чувствовать в этом руку Божью. Я лишь хочу знать, что мне надлежит совершить с этим мечом. Как мне отныне вести свою жизнь?

Молча слушая, как Джосер пылко рассказывает о своих тревогах, Лутц и Клаудия думали только об одном.

Что, чёрт возьми, этот парень несёт?

Похоже, в отношении своего меча Джосер испытывал романтику совсем иного рода, чем Лутц или Герхард.

Лутц почувствовал, как кто-то ткнул его пальцем в спину. Разумеется, это была стоявшая рядом Клаудия.

Клаудия посмотрела на него взглядом, который говорил: «Не против, если дальше я возьму всё на себя?»

Лутц кивнул в ответ: «Без проблем, всё твоё».

Одного короткого обмена взглядами им хватило, чтобы провести целый разговор.

Клаудия откашлялась.

— Отныне от имени моего мужа я, его жена Клаудия, всё объясню.

Она говорила так, будто произносила монолог на большой сцене.

— И… почему вы?

— Боюсь, мой муж не слишком силён в словах.

После того как она так прямо оскорбила Лутца ему в лицо, Джосер уже не сумел возразить.

— Прежде всего, — сказала Клаудия, — что касается создания Убийцы рыцарей, он вовсе не был выкован волей Лутца. Так уж вышло само собой… или, если сказать иначе…

— Если сказать иначе?

— Нечто направило его к этому.

Голос Клаудии источал уверенность.

Джосер тоже, похоже, заинтересовался: он начал склоняться к ней вперёд.

Клаудия продолжила:

— Всё началось с того, что друг Герхарда, Борбус, решил выковать катану в поисках новых знаний и навыков. Катана, которую он создал, стала итогом целой жизни перед горном — поистине великолепная катана. Вам всё это известно?

— Разумеется. В конце концов, я любимейший ученик моего учителя, — с гордостью провозгласил Джосер.

Клаудия пропустила его заявление мимо ушей быстрым кивком и двинула разговор дальше.

— Кузнец, специализировавшийся на западных мечах, выковал катану, а кузнец катан выковал западный меч. Иттэцу Герхарда и ваш Убийца рыцарей… Хотя это оружие разного типа и разных создателей, их можно назвать двумя половинами одного клинка.

Она изо всех сил старалась добавить истории происхождения двух мечей романтики.

— Итак, вы поняли, что история этих двух мечей началась с Борбуса?

— По крайней мере, я вижу, что вы пытаетесь сказать: история началась не с особой ненависти Лутца к рыцарям.

Клаудия молча кивнула в ответ. Она, во всяком случае, не лгала. Жгучую ненависть к рыцарям испытывал не Лутц, а сама Клаудия.

— Из соперничества с Борбусом и уважения к нему Лутц начал работать над западным мечом. Однако в тот момент он не собирался создавать что-то вроде Убийцы рыцарей. В мастерской ему показалось, будто он уже не совсем он сам, будто его захватило что-то или кто-то иной. А когда он наконец пришёл в себя, Убийца рыцарей лежал перед ним на наковальне.

— Вы хотите сказать, что им управляла рука Божья?

— По крайней мере, такая возможность существует.

Джосер, который за время разговора уже успел изрядно завестись, вдруг начал смотреть на Клаудию с подозрением. Похоже, её небылица оказалась слишком большой, чтобы легко её проглотить.

Однако Клаудия не отступила. Она подсыпала ещё одно маленькое совпадение.

— Джосер, вы ведь наверняка заметили: хотя имя Убийцы рыцарей выгравировано на клинке, имени Лутца там нигде нет. Верно?

— Да, это правда…

— Потому что Лутц не смог до конца признать его работой, которую выковал сам, и воздержался от того, чтобы заявить себя создателем. Это было творение Бога.

— Понимаю! Так вот что это значило! — Джосер снова воспылал воодушевлением.

Лутц прищурился, глядя на хитрый профиль Клаудии.

Вот уж такого я точно не помню, но, похоже, теперь смысл именно такой…

Лутцу всего лишь понадобилась тема, чтобы разогнать творческий поток, поэтому он сделал меч, которым можно убить кучу людей, которых он ненавидел. Потом меч получился настолько удачным, что мог накликать на него неприятности, и Лутц не стал ставить на нём своё имя. Клаудия, разумеется, тоже прекрасно всё это знала. Если уж на то пошло, именно она была вдохновительницей всего замысла, так что смотреть, как она с такой же лёгкостью, с какой дышала, нанизывает восемь сотен лжи, было поистине впечатляюще.

— Значит, рождение этого Убийцы рыцарей и то, что он оказался в моих руках, — всё это было божественной волей? — простонал Джосер в восторге.

Лутц хотел спросить, не роняли ли его в детстве на голову, но, посмотрев на Клаудию, увидел, что она веселится от души, и решил лучше не комментировать. Он не хотел прерывать её забаву.

Джосер с силой хлопнул себя по бедру. Звук вышел таким громким, что Лутц забеспокоился, не ушибся ли тот всерьёз, но выражение лица рыцаря подсказывало: он почти ничего не почувствовал.

— Да, я наконец понял! Я слышу голос Бога!

— А? — одновременно произнесли Лутц и Клаудия, совершенно ошеломлённые.

— Я должен защищать графа не только от врагов, но и от бесконечных насекомых, которые заползли в замок! Я должен стремиться к истинной верности своему господину! Ради этого Бог говорит мне, что я не должен бояться направить клинок на кого угодно, даже на союзников.

Клаудия всего лишь немного подшучивала над Джосером, но случайно назначила ему целый смысл жизни. К этому моменту даже она уже не понимала, какое лицо ей следует сделать. Уровень безумия рыцаря далеко превзошёл её ожидания.

— Мне кажется, вы открыли мне глаза, и теперь я впервые вижу по-настоящему! Лутц, Клаудия, благодарю вас от всего сердца! Ах, слова моего учителя оказались истиной: я должен смотреть в душу, а не на пустую оболочку титула. Для меня честь, что я смог встретиться с вами, и я рад, что решил прийти!

Глубоко тронутый словами Клаудии, гигант схватил меч, взметнул плащ и выбежал из гостиной. Звук радостного смеха и конского галопа постепенно растаял вдали. К тому времени, как Лутц и Клаудия вышли наружу, Джосера уже нигде не было видно.

— Что мы будем делать, если Бог подаст на нас жалобу за мошенничество? — устало сказала Клаудия.

Лутц посмотрел на необъятные небеса над ними. Небо было почти раздражающе синим, будто говорило, что их мелкие утренние хлопоты ничего не значат на фоне общей картины мира.

— Если так случится, в следующий раз просто сделаем вид, что нас нет.